Закат жжёт пустошь. Жрец идёт вдоль черты уже третий час — с тех пор, как солнце начало падать за кромку мёртвого леса на западе, и до тех пор, пока не замкнёт круг у восточного столба. Так было вчера. Так будет завтра. Он знает этот путь наизусть, как знает шрамы на собственных ладонях — не думая, не считая, просто двигаясь. Черта пролегает здесь полосой выжженной земли — шириной в три шага, не больше. Старая. Её жгли раз за разом, поколение за поколением, пока почва не перестала помнить, что здесь когда-то что-то росло. Теперь она просто серая, будто пепел смешался с глиной и застыл навсегда. По ту сторону — трава. Но не та, которую Жрец знает по лугам за общиной. Эта — жёсткая, почти металлическая на вид, с тёмными прожилками вдоль стебля, и цвет у неё к закату становится таким, словно кто-то смочил её ржавой водой. Свет сейчас именно такой: старой ржавчины, тёплый, почти густой. Тени вытянулись и легли поперёк черты длинными пальцами.