Эпилог

Эпи­лог

Про­шло пят­на­дцать лет с того дня, как у меня боль­ше нет пра­вой руки. Лето в этом году та­кое же жар­кое.

В ту неде­лю мы отъ­е­ха­ли из де­рев­ни с тё­туш­кой Верт, при­слу­гой и ле­ка­рем – он про­сил за­брать его с нами, ведь его дом был сле­ду­ю­щим по­сле Ге­рун­ди­е­во­го. Я то­гда ни­чем не мог ру­ко­во­дить или даже по­мо­гать, по­то­му взя­ли лишь всё са­мое необ­хо­ди­мое. Еле-еле смог на­сто­ять на том, что­бы пе­ре­вез­ли с со­бой му­зей.

Мы по­се­ли­лись у род­ствен­ни­ков по тё­туш­ки­ной ли­нии – люди да­лё­кие от на­ше­го мира, но при­ютив­шие охот­но. И на том спа­си­бо.

Из му­зея взя­ли, как тё­туш­ка вы­ра­зи­лась, «са­мое про­стое и по­нят­но­е» – ра­пи­ры и кни­гу. Для них ме­ста не на­шлось и по сей день – они пы­лят­ся на шка­фу, к ко­то­ро­му я каж­дый день под­хо­жу на­деть па­рад­ное к сто­лу. Непо­нят­ное мно­же­ство нераз­ли­чи­мых вме­сте мыс­лей раз­дра­жа­ет меня вся­кий раз, как я бро­шу взгляд на тол­стый ко­ре­шок ле­то­пис­ной кни­ги.

Я же­нат уже шесть лет, на не слиш­ком хо­ро­шень­кой даме мо­е­го воз­рас­та, зато из до­воль­но стат­но­го и бо­га­то­го рода Вер­бер­тов. Она очень стро­га ко всем моим рас­ска­зам о бы­лых по­дви­гов Блин­де­рё­хе­ров, осо­бен­но бес­ну­ясь, ко­гда я за­молв­лю о них де­тям – Рине и Фре­де­ри­ку. Из того я по­нял, что про­дол­же­ния меня, мо­е­го отца, деда не бу­дет в моих от­прыс­ках.

Я так и не на­учил­ся ни фех­то­вать, ни пи­сать ле­вой ру­кой и в прин­ци­пе в трид­цать че­ты­ре года до­жи­ваю свой век. Меня слов­но про­кля­ли, или даже про­клял кто один. От­то­го нель­зя по­учить и де­тей, как за­щи­щать имя и фа­ми­лию свои. Ка­те­го­ри­че­ски вос­пре­тил себе и ду­мать о том, что­бы по­ру­чить ле­то­пись кому ещё – фор­маль­но, я гла­ва се­мьи! Это моя роль, пусть о ней, как и об идее по­счи­тать по­бе­ды, ни­кто не зна­ет, и умень­шать свой вес, при­бав­ляя его дру­го­му – глу­пая, иди­от­ская мысль! Но и пе­ре­дать тра­ди­цию, ко­то­рой я не смог по­сле­до­вать, увы, нель­зя. Это же­лез­но.

Как ми­ни­мум раз в ме­сяц меня му­ча­ет один кош­мар, где я слы­шу смех в пол­ной тем­но­те, на про­тя­же­нии несколь­ких ча­сов. Он раз­да­ёт­ся по­всю­ду, и един­ствен­ное, что я чув­ствую, кро­ме это­го про­кля­то­го хо­хо­та, – как из ушей стру­ит­ся кровь. И каж­дый раз, про­сы­па­ясь в хо­лод­ном поту, я лов­лю себя на од­ной и той же мыс­ли – я не уве­рен в сво­ей ме­сти над за­бин­то­ван­ным убо­гим. Меня не столь­ко тре­во­жит, вы­жил ли он, сколь­ко само ощу­ще­ние неопре­де­лён­но­сти скре­бёт мою душу, как буд­то пти­ца че­шет клюв о де­ре­во. Я не ви­дел ни разу та­кой кар­ти­ны в при­ро­де, но по­че­му-то она всплы­ва­ет у меня в го­ло­ве. А ря­дом, опи­ра­ясь на это же де­ре­во, сто­ит бе­лый си­лу­эт. У него нераз­ли­чи­мы щёки, но он точ­но улы­ба­ет­ся. Он смот­рит на меня так же, как и на всех – без вся­кой лиш­ней, за­гру­жен­ной мыс­ли, над ко­то­рой мож­но ду­мать неде­ля­ми, ме­ся­ца­ми, го­да­ми... И боль­ше ни­че­го не де­ла­ет.

Страш­но мне ото­мстил в ту лет­нюю ночь Ге­рун­дий.