Единорог

Ле­ноч­ка жила в мире, где обыч­ные вещи ка­за­лись ей до­сад­ной по­ме­хой. Пока дру­гие дети иг­ра­ли в до­го­нял­ки или стро­и­ли зам­ки из пес­ка, Ле­ноч­ка си­де­ла на под­окон­ни­ке и смот­ре­ла в небо, вы­ис­ки­вая там ра­дуж­ные сле­ды.

В ее ком­на­те сте­ны были окле­е­ны пла­ка­та­ми с изоб­ра­же­ни­ем ве­ли­че­ствен­ных су­ществ. Свер­ка­ю­щий се­реб­ря­ный конь с зо­ло­тым ро­гом, ко­пы­та, вы­би­ва­ю­щие ис­кры из об­ла­ков, и хвост, в ко­то­ром, слов­но в ноч­ном небе, мер­ца­ли да­ле­кие звез­ды — этот об­раз стал для нее един­ствен­ной ре­аль­но­стью.

— Ле­ноч­ка, обе­дать! — зва­ла мама из кух­ни. — Се­год­ня вкус­ный суп и кот­лет­ки.

Ле­ноч­ка лишь мор­щи­лась. Она смот­ре­ла на та­рел­ку с су­пом, и ей ка­за­лось, что это ка­кая-то се­рая, скуч­ная суб­стан­ция, недо­стой­ная су­ще­ства, чья гри­ва со­тка­на из лун­но­го све­та.

— Еди­но­ро­ги не едят кот­ле­ты, — тихо го­во­ри­ла она, ото­дви­гая та­рел­ку. — Они пи­та­ют­ся утрен­ней ро­сой, со­бран­ной с ле­пест­ков роз, и сол­неч­ны­ми лу­ча­ми. Еди­но­ро­ги не моют руки пе­ред едой, им не надо чи­стить уши и за­пле­тать ко­сич­ки… Им не надо рано утром пре­ры­вать слад­кий сон и та­щить­ся в са­дик…

Ро­ди­те­ли бес­по­ко­и­лись. Они пы­та­лись уго­во­рить ее, пред­ла­га­ли сла­до­сти, но Ле­ноч­ка была непре­клон­на. Она чув­ство­ва­ла, что если бу­дет есть «че­ло­ве­че­ску­ю» еду, то на­все­гда оста­нет­ся при­вя­зан­ной к зем­ле, а ее меч­та — отрас­тить зо­ло­той рог и взмыть в небо — ста­нет невоз­мож­ной. Она на­ча­ла ху­деть, ста­ла блед­ной, и ее гла­за, обыч­но жи­вые, те­перь све­ти­лись стран­ным, ли­хо­ра­доч­ным блес­ком. Все чаще она смот­ре­ла но­чью из окна на тем­ное небо, раз­мыш­ляя, от­ку­да же бе­рут­ся, как по­яв­ля­ют­ся еди­но­ро­ги...

Од­наж­ды но­чью, ко­гда в окно за­гля­ну­ла пол­ная луна, Ле­ноч­ка просну­лась от стран­но­го зву­ка. В саду, пря­мо под ее ок­ном, что-то тихо зве­не­ло, буд­то кто-то рас­сы­пал горсть се­реб­ря­ных ко­ло­коль­чи­ков.

Она вы­скольз­ну­ла из кро­ва­ти и бо­си­ком вы­бе­жа­ла в сад. Там, сре­ди ку­стов жас­ми­на, сто­ял ОН. На­сто­я­щий. Его шерсть от­ли­ва­ла хо­лод­ным се­реб­ром, а зо­ло­той рог прон­зал тем­но­ту, как маяк. Он не был по­хож на кар­тин­ки — он был жи­вым, ды­ша­щим, пах­ну­щим озо­ном и до­ждем.

— Ты хо­чешь быть как я? — го­лос про­зву­чал не в ушах, а пря­мо в серд­це, по­доб­но ше­ле­сту лист­вы.

— Боль­ше все­го на све­те, — про­шеп­та­ла де­воч­ка.

— То­гда пой­дем со мной. Я при­ни­маю тебя в наше ста­до.

Они дви­ну­лись че­рез луг. Ле­ноч­ка даже не за­ме­ча­ла, как хо­лод­на и ко­лю­ча тра­ва под ее бо­сы­ми но­га­ми. Несмот­ря на глу­бо­кую ночь, во­круг было свет­ло: от Еди­но­ро­га ис­хо­ди­ло мяг­кое, ров­ное си­я­ние. Де­воч­ка шла слов­но за­во­ро­жен­ная. Ко­гда путь пре­гра­ди­ла река, Еди­но­рог поз­во­лил ей взо­брать­ся к себе на спи­ну и лег­ко пе­ре­плыл на дру­гой бе­рег, где в тем­ной воде ле­ни­во по­ка­чи­ва­лись сон­ные рыбы.

Даль­ше путь ле­жал че­рез лес. Ря­дом со сво­им вол­шеб­ным спут­ни­ком Ле­ноч­ка не чув­ство­ва­ла стра­ха, хотя во­круг раз­да­ва­лись стран­ные, пу­га­ю­щие зву­ки. И все же, спу­стя вре­мя, она на­ча­ла уста­вать, а в жи­во­те пре­да­тель­ски за­ур­ча­ло от го­ло­да.

Ле­ноч­ка при­жа­лась ще­кой к теп­лой, по­дра­ги­ва­ю­щей хол­ке су­ще­ства. Шерсть еди­но­ро­га была мяг­кой, как пух, и пах­ла гро­зой и озо­ном. Но внут­ри, где-то под реб­ра­ми, пре­да­тель­ски ныло. Жаль она не по­ела пе­ред сном...

Еди­но­рог оста­но­вил­ся на по­ляне, за­ли­той при­зрач­ным све­том. Он опу­стил го­ло­ву, и его рог, слов­но жи­вой фо­нарь, осве­тил по­ля­ну. Ле­ноч­ка со­скольз­ну­ла на зем­лю, чув­ствуя, как дро­жат от уста­ло­сти ноги.

— Я… я немно­го про­го­ло­да­лась, — про­шеп­та­ла она, чув­ствуя нелов­кость. Ей ка­за­лось, что та­кая прось­ба недо­стой­на су­ще­ства, пи­та­ю­ще­го­ся сол­неч­ным све­том.

Еди­но­рог тихо фырк­нул, и этот звук был по­хож на пе­ре­звон хру­сталь­ных под­ве­сок. Он по­до­шел к ку­сту, усы­пан­но­му круп­ны­ми, тя­же­лы­ми цве­та­ми, ко­то­рые в лун­ном све­те ка­за­лись сде­лан­ны­ми из пер­ла­мут­ра.

— Ешь, — про­зву­чал го­лос в ее со­зна­нии.

Ле­ноч­ка осто­рож­но кос­ну­лась ле­пест­ка. Он был про­хлад­ным и влаж­ным. Она со­рва­ла один и по­про­бо­ва­ла. Вкус был стран­ным — не как у кот­лет или супа, а как у са­мо­го пер­во­го глот­ка ле­дя­ной род­ни­ко­вой воды в жар­кий день, сме­шан­но­го с аро­ма­том меда и утрен­не­го ту­ма­на. С каж­дым про­гло­чен­ным ле­пест­ком уста­лость от­сту­па­ла. Ноги, ис­ца­ра­пан­ные ко­лю­чей тра­вой, пе­ре­ста­ва­ли ныть, а в теле раз­ли­ва­лась уди­ви­тель­ная лег­кость.

Она по­смот­ре­ла на свои руки. В лун­ном све­те кожа ка­за­лась по­чти про­зрач­ной, а вены под ней от­ли­ва­ли не го­лу­бым, а неж­но-се­реб­ри­стым цве­том.

— Те­перь ты го­то­ва, — ска­зал Еди­но­рог.

Он уда­рил ко­пы­том о зем­лю, и из-под него вы­рвал­ся сноп искр. Ле­ноч­ка по­чув­ство­ва­ла, как что-то теп­лое и острое на­чи­на­ет по­ка­лы­вать ее лоб. Она не ис­пу­га­лась. Она зна­ла: это про­рас­та­ет ее меч­та.

— А как же мама? — вдруг спро­си­ла она, гля­дя в сто­ро­ну дома, ко­то­рый остал­ся где-то да­ле­ко за ле­сом. — Она бу­дет пла­кать.

Еди­но­рог по­смот­рел на нее с бес­ко­неч­ной пе­ча­лью.

— Те, кто ухо­дят в наш мир, ста­но­вят­ся ле­ген­да­ми, — от­ве­тил он. — Ты ста­нешь для них не до­че­рью, а утрен­ним лу­чом, ко­то­рый за­гля­ды­ва­ет в окно, или пер­вым цвет­ком, про­би­ва­ю­щим­ся сквозь снег. Ле­ноч­ка за­кры­ла гла­за. Она пред­ста­ви­ла маму, ко­то­рая утром вой­дет в ее ком­на­ту, уви­дит пу­стую кро­вать и рас­пах­ну­тое окно, че­рез ко­то­рое в ком­на­ту льет­ся осле­пи­тель­ный, невоз­мож­ный свет. И ста­ло тре­вож­но на душе.

Де­воч­ка и Еди­но­рог шли даль­ше и даль­ше.

Ле­ноч­ка про­го­ло­да­лась, ноги уста­ли, и она все чаще огля­ды­ва­лась на­зад, туда, где остал­ся ее дом. И теп­лая по­стель, и мяг­кая по­душ­ка, на ко­то­рой так уют­но сво­ра­чи­вать­ся ка­ла­чи­ком, ко­гда за ок­ном шу­мит дождь.

— Ты мо­жешь меня по­вез­ти на спине? — спро­си­ла она роб­ко, дро­жа в тон­ком пла­тьи­це, ко­то­рое со­всем не гре­ло в ноч­ном лесу.

Еди­но­рог, чья гри­ва пе­ре­ли­ва­лась, как се­вер­ное си­я­ние, оста­но­вил­ся. Он обер­нул­ся, и его гла­за, по­хо­жие на два глу­бо­ких лес­ных озе­ра, блес­ну­ли в тем­но­те.

— Мы, еди­но­ро­ги, не во­зим друг дру­га на спине, — се­реб­ри­сты­ми ко­ло­коль­чи­ка­ми за­сме­ял­ся он. Звук был кра­си­вым, но в нем не было теп­ла до­маш­не­го оча­га.

— Но я немно­го уста­ла, — Ле­ноч­ка шмыг­ну­ла но­сом, — а зав­тра мне в са­дик, и я не вы­сплюсь... — она за­пну­лась, чув­ствуя, как к гор­лу под­ка­ты­ва­ет ко­мок.

Еди­но­рог сно­ва за­сме­ял­ся, и этот смех эхом раз­нес­ся по по­ляне, пу­гая спя­щих птиц. Он по­до­шел бли­же, и от него пах­ло озо­ном, утрен­ней ро­сой и чем-то хо­лод­ным, как гор­ный лед.

— Глу­пая ма­лень­кая де­воч­ка, — про­ше­ле­стел он. — Раз­ве ты не по­ни­ма­ешь? Еди­но­ро­га­ми ста­но­вят­ся на­все­гда. У них нет мамы и папы, нет ба­бу­шек и де­ду­шек... Боль­ше не надо хо­дить в са­дик, не надо слу­шать вос­пи­та­тель­ни­цу, не надо есть че­ло­ве­че­скую еду. Мы бу­дем про­сто бес­ко­неч­но бе­гать и кру­жить­ся в лун­ном све­те, щи­пать вол­шеб­ную трав­ку, ко­то­рая ни­ко­гда не вя­нет, и пить из ру­чья, в ко­то­ром от­ра­жа­ют­ся звез­ды. Раз­ве это не сча­стье?

Ле­ноч­ка за­мер­ла. Она пред­ста­ви­ла себе эту бес­ко­неч­ную ночь, этот хо­лод­ный лун­ный свет и тра­ву, ко­то­рая, на­вер­ное, со­всем не пах­нет так, как ба­буш­кин пи­рог с яб­ло­ка­ми.

Вдруг она от­чет­ли­во вспом­ни­ла вкус слад­ко­го ка­као в са­ди­ке. Того са­мо­го, с пен­кой, ко­то­рую она так не лю­би­ла, но ко­то­рую мама все­гда про­си­ла до­пи­вать. Вспом­ни­ла ма­ли­но­вый ки­сель — гу­стой, теп­лый, остав­ля­ю­щий на гу­бах слад­кий след. И то, как вос­пи­та­тель­ни­ца чи­та­ет сказ­ку, а в груп­пе пах­нет крас­ка­ми и пла­сти­ли­ном.

Она по­смот­ре­ла на свои ступ­ни. Они были ис­ца­ра­па­ны ост­ры­ми вет­ка­ми, гряз­ные от лес­ной зем­ли и со­всем озяб­ли. Еще немно­го, и они ста­нут твер­ды­ми, бле­стя­щи­ми ко­пыт­ца­ми, ко­то­рые ни­ко­гда не по­чув­ству­ют мяг­ко­сти до­маш­не­го ков­ра.

— А ка­као? — тихо спро­си­ла Ле­ноч­ка. — В лун­ном све­те есть ка­као?

Еди­но­рог пе­ре­стал кру­жить­ся. Он по­смот­рел на нее с недо­уме­ни­ем, слов­но она спро­си­ла о чем-то со­вер­шен­но неле­пом.

— Ка­као — это для тех, кто при­вя­зан к зем­ле, — от­ве­тил он. — Мы пьем толь­ко свет.

Ле­ноч­ка сде­ла­ла шаг на­зад. Она пред­ста­ви­ла, как на­все­гда оста­ет­ся здесь, в этом кра­си­вом, но чу­жом лесу, где нет ни мамы, ни папы, ни даже той не очень удоб­ной, но та­кой род­ной по­душ­ки.

— Я не хочу быть еди­но­ро­гом, — ска­за­ла она твер­до, хотя го­лос ее дро­жал. — Я хочу до­мой. К ка­као.

И топ­ну­ла нож­кой.

Еди­но­рог за­мер. Его се­реб­ри­стая гри­ва на мгно­ве­ние по­туск­не­ла. Он по­смот­рел на де­воч­ку дол­го и пе­чаль­но, а по­том вдруг рас­тво­рил­ся в ту­мане, оста­вив по­сле себя лишь лег­кий за­пах озо­на.

Ле­ноч­ка оста­лась одна в тем­но­те. Она ис­пу­га­лась, но тут, со­всем ря­дом, из-за де­ре­вьев по­ка­зал­ся зна­ко­мый жел­тый свет фо­на­ря. Это папа шел по тро­пин­ке, звал ее по име­ни, и в его го­ло­се слы­ша­лась та­кая тре­во­га и та­кая лю­бовь, что Ле­ноч­ка бро­си­лась на этот свет, не чув­ствуя боли в ис­ца­ра­пан­ных но­гах.

Дома было теп­ло, пах­ло вкус­ным, бор­мо­тал те­ле­ви­зор. Мама уку­та­ла ее в пу­ши­стое оде­я­ло, а на сто­ле сто­я­ла круж­ка с осты­ва­ю­щим, но та­ким же­лан­ным ка­као. Ле­ноч­ка при­жа­лась ще­кой к мяг­кой по­душ­ке и по­ду­ма­ла, что быть че­ло­ве­ком — это, по­жа­луй, са­мое вол­шеб­ное, что мо­жет про­изой­ти.