Гаджи и обезьяна

В да­ле­кой, опа­лен­ной солн­цем Ин­дии жил юно­ша по име­ни Га­джи. Его се­мья вла­чи­ла жал­кое су­ще­ство­ва­ние в по­ко­сив­шей­ся хи­жине, сквозь ды­ря­вую кры­шу ко­то­рой по но­чам про­гля­ды­ва­ли рав­но­душ­ные звез­ды. У Га­джи было мно­го бра­тьев и се­стер, и еды на всех веч­но не хва­та­ло. Се­мья тру­ди­лась не по­кла­дая рук: но­си­ли воду бо­га­чам, рыли ко­лод­цы, мыли чу­жих бы­ков, но ни­ще­та не от­сту­па­ла. Мать и сест­ры хо­ди­ли в лох­мо­тьях, а у бра­тьев на всех была лишь одна ста­рая мо­ты­га.

Од­наж­ды в зной­ный пол­день, из­ну­рен­ный ра­бо­той, Га­джи при­сел от­дох­нуть в тени рас­ки­ди­сто­го де­ре­ва. У него была все­го одна ле­пеш­ка на весь день, и он с нетер­пе­ни­ем ждал мо­мен­та, ко­гда смо­жет уто­лить го­лод. Юно­ша си­дел, по­гру­жен­ный в неве­се­лые думы, от­щи­пы­вал кро­шеч­ные ку­соч­ки хле­ба и тихо на­пе­вал себе под нос.

Вдруг с вет­вей спу­сти­лась обе­зья­на. Она усе­лась ря­дом, не сво­дя глаз с ле­пеш­ки. Взгляд жи­вот­но­го был по­лон та­кой глу­бо­кой пе­ча­ли, что Га­джи неволь­но за­мер. Он был го­ло­ден, ле­пеш­ка была кро­хот­ной, но, гля­дя на ху­дое, из­мож­ден­ное тель­це зверь­ка, юно­ша не вы­дер­жал — и по­чти по­ло­ви­на его скуд­но­го обе­да по­ле­те­ла к но­гам обе­зья­ны.

Та жад­но схва­ти­ла уго­ще­ние. Га­джи за­во­ро­жен­но смот­рел в ее тем­ные, муд­рые гла­за, и вдруг — чудо! — на его гла­зах обе­зья­на обер­ну­лась сгорб­лен­ным ста­ри­ком в лох­мо­тьях. Га­джи остол­бе­нел.

— Спа­си­бо, Га­джи. У тебя доб­рое серд­це, — про­мол­вил ста­рик. — Я ви­дел, что де­лишь­ся по­след­ним.

— От­ку­да ты зна­ешь мое имя? И как… как ты стал че­ло­ве­ком? — про­шеп­тал юно­ша.

— Я кол­дун. Я дол­го стран­ствую по све­ту, ви­дел нема­ло горя и все­гда ищу тех, кто со­хра­нил доб­ро­ту. Я слы­шал твое пе­ние. Го­лос твой слаб, и ма­стер­ства в нем нет, но я могу на­де­лить тебя да­ром: петь так, что люди бу­дут пла­кать от сча­стья, слу­шая твой пре­крас­ный го­лос.

Га­джи горь­ко усмех­нул­ся:

— За­чем мне пе­сен­ки? Моя се­мья го­ло­да­ет, ноги ма­те­ри рас­пух­ли от непо­силь­но­го тру­да. Дай мне де­нег, мно­го де­нег — вот это был бы на­сто­я­щий дар!

Ста­рик дол­го и пе­чаль­но смот­рел на юно­шу, а за­тем тихо мол­вил:

— Бо­гат­ство, упав­шее с неба, ред­ко при­но­сит сча­стье. Люди ча­сто пла­тят за него слиш­ком вы­со­кую цену. Ты еще по­жа­ле­ешь, Га­джи.

— Как мож­но жа­леть о бо­гат­стве?! — вос­клик­нул юно­ша. — Про­сто дай мне зо­ло­то, ста­рик!

Ста­рик лишь тя­же­ло вздох­нул. В гла­зах Га­джи по­тем­не­ло, а ко­гда он сно­ва от­крыл их, обе­зья­на уже ис­чез­ла в гу­стой лист­ве. Во­круг все было по-преж­не­му: жи­вот ур­чал от го­ло­да, на душе скреб­ли кош­ки. Раз­до­са­до­ван­ный Га­джи под­нял­ся и по­плел­ся на поле, в серд­цах пи­ная кам­ни. Один из них ока­зал­ся слиш­ком тя­же­лым — юно­ша спо­ткнул­ся и упал. А ко­гда под­нял гла­за, то уви­дел в пыли ста­рый сун­дук из тем­но­го де­ре­ва. Дро­жа­щи­ми ру­ка­ми он от­ки­нул крыш­ку — и его осле­пил блеск зо­ло­тых мо­нет, до­вер­ху на­пол­няв­ших сун­дук.

Опья­нен­ный ра­до­стью, бро­сив ра­бо­ту, Га­джи по­мчал­ся в род­ную де­рев­ню, что­бы раз­де­лить сча­стье с близ­ки­ми. Це­лый ме­сяц в се­ле­нии не смол­ка­ли празд­не­ства: люди пи­ро­ва­ли, ла­ко­ми­лись сла­до­стя­ми, ли­лось вино, а в воз­ду­хе не ути­ха­ли сло­ва бла­го­дар­но­сти в ад­рес Га­джи. Жизнь се­мьи пре­об­ра­зи­лась: они пе­ре­еха­ли в но­вый кра­си­вый и про­стор­ный дом, мать и сест­ры об­ла­чи­лись в рос­кош­ные сари, а их за­пя­стья и щи­ко­лот­ки укра­си­ли зве­ня­щие зо­ло­тые брас­ле­ты. Бра­тья боль­ше не гну­ли спи­ну на по­лях — те­перь они сами на­ни­ма­ли ра­бот­ни­ков.

Од­наж­ды Га­джи си­дел на ве­ран­де, лю­бу­ясь зо­ло­той ва­зой с соч­ны­ми фрук­та­ми, пока во дво­ре слу­га го­то­вил ба­раш­ка на вер­те­ле. Вдруг на ули­це раз­дал­ся гро­хот: во­ро­та рас­пах­ну­лись, и в дом во­рвал­ся от­ряд страж­ни­ков. Впе­ре­ди, тя­же­ло дыша, се­ме­нил тол­стый вель­мо­жа в алом, рас­ши­том зо­ло­том оде­я­нии. Ука­зы­вая на Га­джи дро­жа­щим паль­цем, он за­кри­чал:

— Вот он, раз­бой­ник! Это он украл мое зо­ло­то! Хва­тай­те его! Пусть ра­джа ве­лит от­ру­бить ему го­ло­ву!

Га­джи в ужа­се ле­пе­тал, что на­шел клад на до­ро­ге и ни­ко­го не гра­бил, но страж­ни­ки, не слу­шая, по­та­щи­ли его прочь. Под кри­ки и ры­да­ния ма­те­ри его во­лок­ли по пыль­ной до­ро­ге на­встреч­у неми­ну­е­мой рас­пра­ве.

Во двор­це ра­джи тол­стый вель­мо­жа рас­ска­зал су­дье, что об­ро­нил сун­дук с день­га­ми на до­ро­ге, а ко­гда вер­нул­ся за ним, то уви­дел вда­ли убе­гав­ше­го Га­джи. И спу­стя ме­сяц на­шел его. Слу­ги под­твер­ди­ли сло­ва хо­зя­и­на. И вот Га­джи ока­зал­ся в сы­рой яме, где един­ствен­ным ок­ном в мир оста­ва­лась хо­лод­ная ре­шет­ка под са­мым небом.

Га­джи ча­сто вспо­ми­нал сло­ва ста­ро­го кол­ду­на: «Бо­гат­ство, упав­шее с неба, не при­но­сит сча­стья». «Как же я был сле­п», — со­кру­шал­ся он, сжи­мая ку­ла­ки. Мать при­хо­ди­ла к нему в тем­ни­цу, пла­ча у ре­шет­ки: она рас­ска­за­ла, что страж­ни­ки ра­джи ото­бра­ли всё до по­след­ней нит­ки и вы­швыр­ну­ли их се­мью из но­во­го дома. Те­перь в де­ревне на них по­ка­зы­ва­ли паль­ца­ми, осы­пая на­смеш­ка­ми. Горе Га­джи было без­мер­но.

Од­наж­ды но­чью, ко­гда он, из­му­чен­ный бес­сон­ни­цей, тоск­ли­во смот­рел на звез­ды сквозь уз­кий про­ем ре­шет­ки, в вы­шине что-то мельк­ну­ло. А мгно­ве­ние спу­стя свер­ху, пря­мо пе­ред его ли­цом, све­си­лась лу­ка­вая обе­зья­нья мор­да.

— Ну что, маль­чиш­ка, я ведь тебя пре­ду­пре­ждал, — раз­дал­ся го­лос, и на дне сы­рой ка­мен­ной ямы, где то­мил­ся Га­джи, из ни­от­ку­да воз­ник ста­рик. — Мно­го ли сча­стья при­нес­ло тебе бо­гат­ство, до­бы­тое нечест­ным пу­тем? Помни: всё в этом мире опла­чи­ва­ет­ся той же мо­не­той. Доб­ро воз­вра­ща­ет­ся доб­ром, но если ты взял чу­жое — го­товь­ся пла­тить спол­на.

— Я всё по­нял, про­сти мою глу­пость и жад­ность, — Га­джи по­ну­рил го­ло­ву. — Но что мне те­перь де­лать? Ты по­мо­жешь мне?

— По­мочь себе мо­жешь толь­ко ты сам, — кол­дун хит­ро при­щу­рил­ся. — Что­бы ис­пра­вить со­де­ян­ное, од­но­го рас­ка­я­ния мало. Со­вер­ши доб­рый по­сту­пок, а там — по­смот­рим.

Лов­кая обе­зья­на мет­ну­лась к ре­шет­ке и в одно мгно­ве­ние шмыг­ну­ла в тем­но­ту. До са­мо­го утра Га­джи тер­зал­ся мыс­ля­ми: как со­вер­шить доб­рое дело, сидя в тю­рем­ной яме? Лишь на рас­све­те, из­мож­ден­ный, он за­был­ся тя­же­лым сном.

.. Ему при­ви­дел­ся стран­ный сон. Буд­то он сно­ва сто­ит на той до­ро­ге в поле, где он на­шел сун­дук, но те­перь в его ру­ках не зо­ло­то, а горсть су­хих зе­рен. Ря­дом с ним, в пыли, из­ны­ва­ла от жаж­ды ма­лень­кая пти­ца с пе­ре­би­тым кры­лом. Га­джи хо­тел прой­ти мимо, но что-то внут­ри — то са­мое рас­ка­я­ние, о ко­то­ром го­во­рил кол­дун, — за­ста­ви­ло его оста­но­вить­ся. Он раз­жал ла­донь, и пти­ца, по­кле­вав зер­на, вдруг встре­пе­ну­лась, взмах­ну­ла окреп­шим кры­лом и взмы­ла в небо.

Га­джи проснул­ся от рез­ко­го зву­ка: где-то в углу ямы, пря­мо под его го­ло­вой, жа­лоб­но пи­ща­ло кро­шеч­ное су­ще­ство. При­смот­рев­шись в по­лу­мра­ке, он уви­дел в рас­ще­лине кам­ня ле­ту­чую мышь, чья лап­ка на­мерт­во за­стря­ла в уз­кой щели меж­ду пли­та­ми. Зве­рек бил­ся в аго­нии, не в си­лах осво­бо­дить­ся.

Серд­це Га­джи сжа­лось. Он вспом­нил свой сон и сло­ва ста­ро­го кол­ду­на. Пре­воз­мо­гая боль в за­тек­ших ру­ках, он на­чал осто­рож­но раз­дви­гать тя­же­лые кам­ни, рискуя об­ру­шить на себя свод ямы. Ног­ти сди­ра­лись в кровь, паль­цы неме­ли, но он не оста­нав­ли­вал­ся, пока, на­ко­нец, не вы­сво­бо­дил кро­хот­ную лап­ку. Ле­ту­чая мыш­ка, по­си­дев се­кун­ду на его ла­до­ни, порх­ну­ла в тем­но­ту.

В тот же миг сы­рые сте­ны ямы, ка­за­лось, вздрог­ну­ли. Га­джи по­чув­ство­вал, как тя­жесть, да­вив­шая на грудь все эти дни, на­ча­ла от­сту­пать. Он еще не знал, как вы­бе­рет­ся от­сю­да, но впер­вые за дол­гое вре­мя по­чув­ство­вал себя сво­бод­ным от той тьмы, что при­нес­ло ему нечест­ное зо­ло­то.

Вне­зап­но в ти­шине тю­рем­но­го под­зе­ме­лья раз­дал­ся су­хой щел­чок — за­сов на тя­же­лой две­ри, ве­ду­щей на­ру­жу, с ляз­гом ото­дви­нул­ся сам со­бой.

Не веря сво­им гла­зам, Га­джи роб­ко при­от­крыл дверь и шаг­нул на ули­цу. Страж­ни­ков и след про­стыл: во­круг без­за­бот­но иг­ра­ли дети, где-то вда­ли мы­ча­ла ко­ро­ва, а ве­тер ле­ни­во го­нял по до­ро­ге клу­бы пыли.

Га­джи неспеш­но по­шел впе­ред, впи­ты­вая теп­ло по­го­же­го дня. Он не знал, что ждет его впе­ре­ди, но в серд­це креп­ла уве­рен­ность: чест­ным тру­дом он про­кор­мит и себя, и се­мью. От этой мыс­ли на душе ста­ло так лег­ко, что из гру­ди сама со­бой по­ли­лась пес­ня. Он при­ба­вил шагу, на­пе­вая всё ве­се­лее, как вдруг за спи­ной раз­дал­ся кон­ский то­пот. Ря­дом оса­дил коня всад­ник в рос­кош­ном убран­стве.

— Эй, па­рень! Это ты сей­час пел? Я услы­шал твой го­лос еще за по­во­ро­том.

— Да, гос­по­дин, — ис­пу­ган­но от­ве­тил Га­джи, опа­са­ясь, что его сно­ва схва­тят и бро­сят в тем­ни­цу.

Всад­ник ши­ро­ко улыб­нул­ся:

— У моей до­че­ри ско­ро сва­дьба, и я хочу, что­бы ты пел для моих го­стей. У тебя див­ный го­лос! Со­гла­шай­ся, я щед­ро за­пла­чу.

Га­джи, не веря сво­им ушам, лишь за­во­ро­жен­но кив­нул. При­бе­жав в ветхую ла­чу­гу, он со сле­за­ми на гла­зах об­нял мать, бра­тьев и се­стер и вы­ло­жил им всё — от встре­чи с кол­ду­ном до се­го­дняш­не­го чуда.

Че­рез неде­лю Га­джи уже пел на сва­дьбе в доме бо­га­то­го всад­ни­ка. Го­сти, за­та­ив ды­ха­ние, слу­ша­ли его, и от их по­хвал го­лос юно­ши зву­чал всё уве­рен­нее и звон­че. Хо­зя­ин, до­воль­ный успе­хом, щед­ро ода­рил пев­ца и рас­ска­зал о его та­лан­те всем дру­зьям.

Жизнь Га­джи пе­ре­ме­ни­лась. Се­мья вы­бра­лась из ни­ще­ты, ку­пи­ла креп­кий дом, бра­тья и сест­ры на­шли свое сча­стье. Со­се­ди по­лю­би­ли Га­джи и все­гда встре­ча­ли его пе­ние гром­ки­ми ап­ло­дис­мен­та­ми. А на од­ном из празд­ни­ков он встре­тил доб­рую де­вуш­ку, слу­жан­ку в хо­зяй­ском доме, и те­перь в их се­мье го­то­ви­лись к но­вой сва­дьбе.

Про­хо­дя мимо де­ре­ва, где ко­гда-то встре­тил вол­шеб­ную обе­зья­ну, Га­джи вся­кий раз остав­лял у кор­ней све­жую ле­пеш­ку. И по­рой из гу­стой лист­вы ему в от­вет слы­шал­ся ти­хий, доб­рый смех.