Глава 2

Пять­де­сят лет со Дня Ве­ли­кой Беды

Чёр­ный ост­ров

Вра­та вы­пу­сти­ли их в хо­лод и ве­тер, и Тахи сра­зу по­ня­ла, по­че­му это ме­сто вы­бра­ли под тюрь­му. Се­рое небо, си­зое море, чёр­ный ка­мень — и Сеть, мер­ца­ю­щая над во­дой до са­мо­го го­ри­зон­та. От­сю­да неку­да было бе­жать.

Их встре­ти­ли двое тъер­то в тём­ном — не по­слан­ни­ки, смот­ри­те­ли. На весь ост­ров их, го­во­ри­ли, мень­ше дю­жи­ны: горст­ка змее­лю­дов на сот­ни го­лов люд­ской ка­тор­ги, и хва­та­ло с из­быт­ком. Луч­ших тю­рем­щи­ков мир не знал — ни этот, ни преж­ний. Встре­чав­ший на­кло­нил го­ло­ву ров­но на­столь­ко, на­сколь­ко тре­бо­вал обы­чай, и по­вёл де­ле­га­цию агру на­верх, к вы­руб­лен­но­му в ба­заль­те залу. Тахи шла по­след­ней, при­жи­мая к гру­ди семь жур­на­лов, пе­ре­тя­ну­тых ко­жей, тя­жё­лых от чер­нил и чи­сел — один­на­дцать лет ра­бо­ты её ла­бо­ра­то­рии, — и ве­тер сёк лицо даже сквозь ка­пю­шон.

По­том вра­та от­кры­ва­лись ещё три­жды.

При­шли миин’ах из Ми­ла­на, трое; пы­лая ме­дью во­лос. Двое — го­во­рить, тре­тья — пом­нить: мо­ло­дая ле­то­пи­си­ца с пе­на­лом на по­я­се, из тех, кто хра­нит ис­то­рию всех До­мов с са­мой Сель. То, что Ми­лан при­слал её сюда, ска­за­ло Тахи о важ­но­сти это­го дня боль­ше, чем два года пи­сем.

За миин’ах — гель­ма Го­но­лу­лу, це­лой стай­кой, в ме­хах по­верх шел­ков: юные лица, лжи­вые гла­за, духи их со­пер­ни­ча­ли с за­па­хом во­до­рос­лей и про­иг­ры­ва­ли. При­шли тъер­то из То­рон­то, трое, и Тахи за­ме­ти­ла, как ров­но, как под­чёрк­ну­то по чину они по­здо­ро­ва­лись со смот­ри­те­ля­ми — сво­и­ми же, но ост­ров­ны­ми, по­лу­за­бы­ты­ми. Им­пе­ра­тор не при­был. Им­пе­ра­тор уже дав­но не по­ки­дал пре­де­лов сво­е­го арк­ха.

По­след­ни­ми, поз­же всех, вы­шли къер­го. Двое. Тахи впер­вые ви­де­ла их вжи­вую, и пер­вым её чув­ством был не страх, о ко­то­ром пре­ду­пре­жда­ли, а ото­ропь: они были ста­рые. Не дрях­лые — къер­го не дрях­ле­ют, — но ста­рые, как бы­ва­ют ста­ры­ми кам­ни. Каж­дый Дом при­вёл с со­бой мо­ло­дых: по­слан­ни­ков, пис­цов, охра­ну. За къер­го не шёл ни­кто. За ними во­об­ще ни­ко­го не было, и Тахи вдруг по­ня­ла, что ви­дит это бук­валь­но: за ними ни­ко­го не было и не бу­дет.

Го­сти схо­ди­лись в зал, ко­сясь друг на дру­га — как даль­няя род­ня на по­хо­ро­нах. Пять­де­сят лет каж­дый аркх ва­рил­ся в соб­ствен­ных сте­нах. Гель­ма тя­ну­ли глас­ные на люд­ской ма­нер сво­е­го го­ро­да. Миин’ах по­кло­ни­лись тъер­то на пол-ла­до­ни выше, чем тре­бо­вал ста­рый обы­чай, и тъер­то сде­ла­ли вид, что не за­ме­ти­ли. Къер­го не по­кло­ни­лись ни­ко­му.

Вни­зу, под ска­лой, глу­хо сту­ча­ли ка­ме­но­лом­ни. Туда ни­кто не смот­рел.

В зале го­рел туск­лый, люд­ской элек­три­че­ский свет, и было по­чти теп­ло. Ле­то­пи­си­ца миин’ах села вне кру­га, у сте­ны, рас­кры­ла кни­гу в бе­лом пе­ре­плё­те и за­сты­ла над ней. Вождь къер­го не сел во­все — он встал по­се­ре­дине, го­то­вый уве­ще­вать или угро­жать. Име­ни у него не было: имя он от­дал, ко­гда взял пле­мя, — а те­перь, по­ду­ма­ла Тахи, ско­ро неко­му ста­ло бу­дет пом­нить, как его ко­гда-то зва­ли.

— Два года я слал пись­ма в ваши го­ро­да, — на­чал он без при­вет­ствия. Его тя­жё­лый, как мель­нич­ные жер­но­ва, го­лос глу­хо ро­ко­тал под ка­мен­ны­ми сво­да­ми. — Мне от­ве­ча­ли от­пис­ка­ми. То­гда я на­пи­сал, что со­зы­ваю со­вет, и на­звал един­ствен­ное ме­сто, ко­то­рое при­над­ле­жит всем и ни­ко­му — эту тюрь­му. И вот вы здесь. Зна­е­те по­че­му? По­то­му что каж­дый из вас вёз сюда свои чис­ла и на­де­ял­ся, что у со­се­да они хуже. — Он по­вёл ро­га­той го­ло­вой по кру­гу. — Утешь­тесь. Хуже — у меня. Сколь­ко де­тей ро­дил Ми­лан за по­след­нюю дю­жи­ну лет?

Мол­ча­ние было дол­гим. Ве­тер бил­ся в ба­зальт сна­ру­жи.

— Со­рок, — ска­зал на­ко­нец миин’ах. Го­лос был ров­ный, оран­же­вые гла­за непро­ни­ца­е­мы­ми и спо­кой­ны­ми.

— Го­но­лу­лу?

— Мы не счи­та­ем де­тей при чу­жих, — юное лицо гла­вы де­ле­га­ции гель­ма не дрог­ну­ло. — Мало, вождь. До­ста­точ­но мало, что­бы мы пе­ре­сек­ли пол­ми­ра по тво­е­му пись­му.

— То­рон­то?

Тъер­то, с сап­фи­ром в ос­но­ва­нии шеи, от­ве­тил не сра­зу и не ему — он го­во­рил как буд­то в про­стран­ство, тем ров­ным го­ло­сом, от ко­то­ро­го у Тахи сты­ла спи­на:

— До­че­ри рож­да­ют­ся. Втрое реже долж­но­го, но рож­да­ют­ся. Маль­чи­ков нет. Ни од­но­го за пять­де­сят лет. — Он по­мол­чал и по­смот­рел туда, где си­де­ла ле­то­пи­си­ца.

— Но­рильск?

Стар­шая Тахи не ко­ле­ба­лась с от­ве­том:

— Мно­го, мень­ше чем на Сель, но не в кри­тич­ных пре­де­лах. Но боль­шин­ство не до­жи­ва­ет до со­вер­шен­но­ле­тия. Зем­ные бо­лез­ни ока­за­лись слиш­ком опас­ны­ми для агру.

— А те­перь моё чис­ло, — ска­зал вождь. — Ноль. Ноль за пять­де­сят лет, и ноль до кон­ца вре­мён. Вам не нуж­но спра­ши­вать по­че­му. Вы все зна­е­те по­че­му. — Он не по­вер­нул­ся к тъер­то. Он очень ста­ра­тель­но не по­вер­нул­ся к тъер­то, и от это­го в зале ста­ло тише, чем было. — Наши жен­щи­ны оста­лись сто­ять у врат с той сто­ро­ны. Нам обе­ща­ли, что за ними вер­нут­ся.

— Ты зна­ешь, что вра­та за­пе­ча­ты­ва­ли в спеш­ке, — про­из­нёс тъер­то. — Хаос уже…

— Я не спра­ши­вал, — обо­рвал вождь. — Я счи­тал. Пять­де­сят лет я хо­ро­ню со­ро­ди­чей и ни­ко­го не при­хо­дит им на сме­ну. Мы дол­го­жи­ву­щие, зме­и­ные дети. Мы бу­дем уми­рать ещё три эпо­хи, по од­но­му, и каж­дый из вас от­ве­дет взгляд, по­то­му что бу­дет пом­нить. — Он об­вёл круг гла­за­ми, и те­перь в его го­ло­се не было яро­сти. — Я при­шёл не мстить. За­пи­ши и это, дочь Ми­ла­на. За­пом­ни­те этот день, вы­со­кие Дома, та­ко­го боль­ше не бу­дет: къер­го при­шёл про­сить.

Перо у сте­ны не дви­га­лось. Ле­то­пи­си­ца си­де­ла, вжав го­ло­ву в пле­чи, и Тахи по­ду­ма­ла, что де­воч­ку учи­ли хра­нить ис­то­рию, но не учи­ли смот­реть, как ис­то­рия тво­рит­ся.

— Зем­ля не бе­рёт наше семя чи­стым, — ска­зал вождь. — Люд­ские жен­щи­ны не до­на­ши­ва­ют на­ших де­тей, они сго­ра­ют, не до­хо­див и до по­ло­ви­ны. Мы про­бо­ва­ли. — Он ска­зал это про­сто, как о по­го­де. — Зна­чит, надо ме­шать кровь. Наша с ва­шей. По­лу­кров­ки. Пусть от къер­го оста­нет­ся хоть по­ло­ви­на, хоть чет­верть — это боль­ше, чем ноль. Се­рые. — Он впер­вые по­смот­рел в их сто­ро­ну, и Тахи по­ня­ла, за­чем в пись­ме, до­шед­шем до Но­риль­ска, сто­я­ло от­дель­ной стро­кой: жур­на­лы при­вез­ти. — Я звал вас не сви­де­те­ля­ми. Го­во­ри­те. Это по ва­шей ча­сти.

— Про­бо­ва­ли не толь­ко къер­го, — про­ше­ле­сте­ла Стар­шая.

Она сде­ла­ла знак, и Тахи, чув­ствуя на себе взгля­ды всех, вы­нес­ла в круг семь жур­на­лов и по­ло­жи­ла на ка­мень.

— Это не ле­то­пись, вы­со­кие Дома, и в ле­то­пись это­му ходу нет — здесь чис­ла, до­зи­ров­ки и сро­ки. Дом агру вёл эти опы­ты один­на­дцать лет. По за­ка­зу того, ко­то­рый впра­ве остать­ся нена­зван­ным. Семя выс­ших при­жи­ва­ет­ся в люд­ских жен­щи­нах лег­ко — в этом Зем­ля не от­ка­за­ла ни­ко­му из нас. Но плод рас­тёт быст­рее, чем рас­тит его люд­ское тело. Он бе­рёт боль­ше, чем мать мо­жет от­дать. Мы ме­ня­ли усло­вия, пи­та­ние, кровь, сна­до­бья. — Па­у­за, вы­ве­рен­ная. — Шесть­дес­ят но­си­тель­ниц. Шесть­дес­ят смер­тей. Вы­во­ды — на по­след­них ли­стах, кто хо­чет — пусть чи­та­ет.

— Орья­вит, — ска­зал вдруг гель­ма, по­дав­шись впе­рёд; на со­вер­шен­ном лице за­жглось жад­ное лю­бо­пыт­ство. — Их жен­щи­ны но­сят от кого угод­но и не сго­ра­ют. По­че­му Вла­ди­во­сток не зван?

— По­то­му что их семя и их чре­во все­гда бе­рут верх, — от­ве­ти­ла Стар­шая. — От со­ю­за с орья­вит рож­да­ет­ся оръ­явит. Це­ли­ком. Для них за­да­чи нет — по­то­му нет и их. Сы­то­му не ме­сто на со­ве­те го­лод­ных. — Она сло­жи­ла ла­до­ни. — Люд­ские жен­щи­ны уми­ра­ют. Жен­щи­ны оръ­явит рож­да­ют не нас. Оста­ёт­ся тре­тье: но­си­тель­ни­ца­ми долж­ны стать жен­щи­ны са­мих выс­ших До­мов. Кровь Сель к кро­ви Сель, сме­шен­ную, — быть мо­жет, Зем­ля при­мет её. Это ра­бо­та не на годы — на по­ко­ле­ния. Ей нуж­ны сте­ны, ти­ши­на и ме­сто, ко­то­ро­го не вид­но из арк­хов. — Она мед­лен­но об­ве­ла взгля­дом чёр­ный ба­зальт зала. — Мы сто­им в нём. Ост­ров уже ни­чей — зна­чит, об­щий. Дом Агру про­сит со­вет: от­дай­те нам под это дело Чёр­ный ост­ров. И долю от каж­до­го Дома — кро­вью, се­ме­нем, жен­щи­на­ми и сред­ства­ми.

— Жен­щи­на­ми, — по­вто­рил миин’ах глу­хо.

— Доб­ро­воль­ны­ми или на­зна­чен­ны­ми — это внут­рен­нее дело каж­до­го Дома.

Смот­ри­тель-тъер­то, всё это вре­мя про­сто­яв­ший у сте­ны — тюрь­ма не име­ла го­ло­са на со­ве­те, — чуть по­вер­нул го­ло­ву к по­слан­ни­кам То­рон­то. Те не от­ве­ти­ли ему даже взгля­дом, но что-то меж­ду ними про­шло.

— Мой Дом даст долю, — ска­зал вождь. — Всю, ка­кая есть. У къер­го не бу­дет в этом деле жен­щин — зна­чит, бу­дет всё осталь­ное. Кто ещё?

Миин’ах под­нял­ся — сра­зу. Гель­ма — по­сле недол­гой за­мин­ки, с той по­лу­улыб­кой, ко­то­рую не за­не­сёшь ни в ле­то­пись, ни в жур­нал. Тъер­то мол­чал доль­ше всех, и ко­гда за­го­во­рил, то сно­ва в про­стран­ство:

— Дом тъер­то даст вдвое про­тив лю­бо­го из вас. Сред­ства­ми, кро­вью и до­черь­ми. И ост­ров оста­нет­ся под на­шей стра­жей.

Вождь мед­лен­но по­вер­нул­ся к нему. Дол­гую ми­ну­ту они смот­ре­ли друг на дру­га — ка­мень и змея, — и Тахи за­та­и­ла ды­ха­ние, ожи­дая, что сей­час ста­рый долг на­ко­нец на­зо­вут вслух, це­ли­ком.

— Вдвое, — толь­ко и ска­зал вождь. — Доб­ро же.

Го­сти разо­шлись по вра­там до тем­но­ты — ни­кто не за­хо­тел но­че­вать над ка­ме­но­лом­ня­ми. Къер­го ухо­ди­ли по­след­ни­ми, как при­шли, и Тахи, со­би­рая жур­на­лы, ви­де­ла со ска­лы, как двое сто­я­ли у мер­ца­ю­щей арки и смот­ре­ли не в неё, а на се­рую воду, туда, где за мо­рем и за це­лым ми­ром ко­гда-то оста­лись их вра­та.

— За­ве­ди вось­мой, — ска­за­ла Стар­шая, уже у вы­хо­да. — Но­вую ну­ме­ра­цию. Ста­рые — в ар­хив, их боль­ше ни­кто не от­кро­ет. И со­би­рай­ся: ско­ро мы вер­нём­ся сюда на­дол­го.

Ве­че­ром, дома, в Но­риль­ске, Тахи до­ста­ла чи­стый жур­нал, раз­гла­ди­ла пер­вый лист и вы­ве­ла на­вер­ху мел­ким, ров­ным по­чер­ком, ка­ким её учи­ли трид­цать лет:

Чёр­ный ост­ров. Год пя­ти­де­ся­тый. Опыт пер­вый.

Стро­ки под за­го­лов­ком она оста­ви­ли пу­сты­ми. Их пред­сто­я­ло за­пол­нять очень, очень дол­го.

148 лет со Дня Ве­ли­кой Беды

Чер­ный ост­ров

Рийк

Оук опять пе­ре­ки­нул­ся. От­вра­ти­тель­ное было зре­ли­ще. Из него огонь так и брыз­нул, вся ком­на­та из­нут­ри вы­го­ре­ла, от боли он страш­но выл. «Эти» жда­ли, пока у него при­ступ не прой­дет, и толь­ко по­том вы­та­щи­ли — а у него пена изо рта ка­па­ла, гла­за за­ка­ти­лись и кожа об­го­рев­шая пу­зы­ри­лась. Об­рат­но его не вер­ну­ли: ве­ро­ят­но, умер. Те­перь из де­вя­те­рых в на­шем ба­ра­ке оста­лось трое, и то Лаак не в счет: он уже мень­ше, чем по­ло­ви­на, и го­во­рить со­всем не мо­жет. Зато Суул мо­жет, и го­во­рит-го­во­рит-го­во­рит. Он слиш­ком близ­ко ко мне, в со­сед­ней ком­на­те, от­де­лен­ный от меня лишь тон­кой стек­лян­ной пе­ре­го­род­кой. Его безум­ный непре­кра­ща­ю­щий­ся ше­пот стал моим кош­ма­ром, та­ким, от ко­то­ро­го хо­чет­ся про­ткнуть себе уши и вы­жечь мозг. По­это­му се­год­ня все вре­мя до по­яв­ле­ния Ин-хе я си­дел в углу, сжав­шись в ко­мок.

Он при­шел и оку­тал все во­круг сво­им спо­кой­стви­ем. Стра­жи недо­воль­но хму­ри­лись: им не нра­ви­лось, ко­гда кто-то из нас вы­хо­дил на­ру­жу не в свя­зи с ис­сле­до­ва­ни­я­ми. Но Ин-хе уме­ет до­го­ва­ри­вать­ся: он слиш­ком по­ле­зен, ему мож­но все. Он вы­вел меня на ули­цу. И я на­чал ды­шать, быст­ро и глу­бо­ко, что­бы впрок на­брать в лег­кие све­же­го воз­ду­ха, со­ле­но­го и влаж­но­го. Мы ушли за тер­ри­то­рию ла­ге­ря и сели на кам­ни у са­мо­го моря. Он все­гда про­во­дил за­ня­тия здесь. — Ты ел се­год­ня? — Ин-хе вы­нул из при­не­сен­ной с со­бой сум­ки пару бу­тер­бро­дов. Я не был го­ло­ден, но от­ка­зы­вать­ся не стал: в ба­ра­ке кор­мят куда как хуже. Пока я же­вал, он до­стал свои ин­стру­мен­ты и осмот­рел меня. Ин-хе ни­ко­гда не при­чи­нял мне боль, в от­ли­чие от дру­гих. Мо­жет, по­то­му, что он из орья­вит, един­ствен­ный на ост­ро­ве. На­вер­ное, они все та­кие мяг­кие и улыб­чи­вые, но точ­но я не знаю. Сре­ди нас нет ни од­но­го с их ге­на­ми, и го­во­рят, это по­то­му, что они спо­соб­ны скре­щи­вать­ся с кем угод­но и по­том­ки та­ких со­ю­зов все­гда рож­да­ют­ся пол­но­цен­ны­ми пред­ста­ви­те­ля­ми расы. Даже с людь­ми это сра­ба­ты­ва­ет. — Ин-хе, ко­гда я смо­гу вер­нуть­ся в об­щи­ну? Ты же ви­дишь, я не та­кой, как они. Я тут умру. Он тя­же­ло вздох­нул. — Рийк, как твои при­сту­пы? — Ста­ли силь­нее и чаще, но это от­то­го, что я в ба­ра­ке об­ре­чен­ных. Мне страш­но, а ко­гда страш­но — кон­тро­ли­ро­вать го­раз­до слож­нее. Но ведь я не опа­сен, толь­ко себе пло­хо де­лаю. Ты обе­щал, что по­за­бо­тишь­ся об этом. — Не все так про­сто, Рийк. Ты поел? По­ка­жи мне, как у тебя се­год­ня с тех­ни­кой. Я встал в стой­ку, паль­цы на­ча­ли на­гре­вать­ся. Я нена­ви­жу огонь, но он те­чет в моих жи­лах - непро­шен­ный по­да­рок от расы моей ма­те­ри. У меня не по­лу­ча­ет­ся пол­но­стью под­чи­нить его, как чи­сто­кров­ным миин’ах, а еще у меня нет их про­ро­че­ско­го дара. Я — недо­су­ще­ство, вы­ро­док. Но пока я на­хо­дил­ся в об­щине, всё было не так уж пло­хо. Там я был из­го­ем сре­ди та­ких же из­го­ев: нас рас­ти­ли, учи­ли, за нами про­сто при­смат­ри­ва­ли. Ино­гда я за­ме­чал в гла­зах «этих», ра­бо­тав­ших с нами, от­вра­ще­ние, но они ни­ко­гда не поз­во­ля­ли про­яв­лять­ся ему в сло­вах. Но рано или позд­но об­щи­ну по­ки­да­ли все: кто в шесть, кто в де­сять, а кто в во­сем­на­дцать лет. Уми­ра­ли и от­прав­ля­лись на клад­би­ще, за­бо­ле­ва­ли и пе­ре­ез­жа­ли в ла­за­ре­ты, или на­чи­на­ли пе­ре­ки­ды­вать­ся, и то­гда одна до­ро­га — в один из ба­ра­ков об­ре­чён­ных в се­ром сек­то­ре ост­ро­ва. Пе­ре­ки­нуть­ся — по­те­рять кон­троль над со­бой, под­чи­нить­ся силе, уни­что­жа­ю­щей все во­круг, либо впасть в безу­мие. В моем слу­чае это про­яв­ля­лось при­сту­па­ми боли, на­столь­ко силь­ной, что, не пом­ня себя, я ка­тал­ся по полу и выл. «Эти» ре­ши­ли, что рано или позд­но вме­сте с бо­лью из меня вы­рвет­ся огонь или, что хуже, до­став­ше­е­ся от кро­ви отца къер­го. И в ре­зуль­та­те я живу в ком­на­те с про­зрач­ны­ми сте­на­ми и та­ки­ми же несчаст­ны­ми или безум­ны­ми со­се­дя­ми, мое тело по­сто­ян­но ис­сле­ду­ют. С меня не спус­ка­ют глаз, кон­тро­ли­ру­ют каж­дый вздох. Что мо­жет быть страш­нее?

Ин-хе обе­щал мне, что смо­жет вер­нуть об­рат­но. Я не очень-то в это верю, но все рав­но спа­си­бо ему. Вот уж не ду­мал, что един­ствен­ное су­ще­ство, ко­то­рое мне за­хо­чет­ся на­звать дру­гом, встре­чу в та­ком по­га­ном ме­сте. Жже­ние в ла­до­нях ста­ло нестер­пи­мым, с кон­чи­ков паль­цев со­рвал­ся кро­хот­ный ого­нек. И тут же пле­чо скру­ти­ло бо­лез­нен­ной су­до­ро­гой. Я вы­пал из стой­ки и, опу­стив­шись на зем­лю, стал рас­ти­рать све­ден­ные мыш­цы. — Все луч­ше и луч­ше, — Ин-хе улыб­нул­ся, лас­ко­во при­щу­рив­шись. Ко­гда он осо­бен­но до­во­лен, его уши на­чи­на­ют мел­ко по­дра­ги­вать, как сей­час. — Маль­чик, ты меня ра­ду­ешь. — Та ис­кор­ка, что воз­ник­ла у меня в ла­до­ни, так тебя впе­чат­ли­ла? — Ис­кор­ка — толь­ко на­ча­ло. Она го­во­рит о том, что ты на­учил­ся вы­пус­кать силу, а это про­рыв, и я рад, что он на­сту­пил. Уже ско­ро ты смо­жешь кон­тро­ли­ро­вать себя, и то­гда я по­го­во­рю с осталь­ны­ми. Воз­мож­но, тебе раз­ре­шат вер­нуть­ся не толь­ко в об­щи­ну, но даже в ка­кой-ни­будь из арк­хов. Я бы смог за­брать тебя с со­бой во Вла­ди­во­сток. — Я умру рань­ше. По­го­во­ри сей­час — я не могу боль­ше здесь! Мне не нуж­ны арк­хи, мне не нуж­на об­щи­на, по­мо­ги мне уйти хотя бы в Мерт­вые зем­ли. Он пе­чаль­но по­ка­чал го­ло­вой. — Ты не зна­ешь, чего про­сишь. Там тебя не ждет ни­че­го, кро­ме смер­ти. Мой Дом един­ствен­ный, кто осме­ли­ва­ет­ся за­би­рать­ся в Мерт­вые зем­ли, и по­верь: к каж­до­му по­хо­ду мы го­то­вим­ся очень тща­тель­но. — Там смерть и тут смерть. Не все ли рав­но? За­сме­яв­шись, он об­нял меня. — Выше нос! Я обе­щал по­за­бо­тить­ся о тебе, и я это сде­лаю. Тебе нуж­но толь­ко по­тер­петь, а глав­ное — на­учить­ся управ­лять со­бой. Все опа­са­ют­ся тво­их при­сту­пов, но как толь­ко ты на­учишь­ся с ними справ­лять­ся, от­но­ше­ние к тебе из­ме­нит­ся. От него так хо­ро­шо пах­ло по­ко­ем, ме­дом и теп­лым хле­бом. Я не мог не ве­рить ему. Ин–хе ска­зал как-то, что у орья­вит есть спе­ци­аль­ные же­ле­зы, вы­де­ля­ю­щие опре­де­лен­ный за­пах. Он по­мо­га­ет им охо­тить­ся, успо­ка­и­вая и при­вле­кая до­бы­чу. Это оста­ток с преж­них вре­мен, еще до пе­ре­хо­да. Го­во­рят, на Сель воз­мож­но­сти пред­ста­ви­те­лей каж­до­го Дома были во мно­го раз боль­ше, чем здесь, на Зем­ле. Мне все рав­но, от­ку­да ис­хо­дит его ма­гия. Про­сто ста­но­вит­ся хо­ро­шо, и так хо­чет­ся по­доль­ше в этом «хо­ро­шо» оста­вать­ся и не воз­вра­щать­ся в по­все­днев­ное «дерь­мо­во». Он пре­крас­но это по­ни­мал и не от­стра­нял­ся, поз­во­ляя мне ку­пать­ся в сво­ем аро­мат­ном теп­ле. Но все свет­лое рано или позд­но за­кан­чи­ва­ет­ся. — Рийк, нам пора идти. Ин-хе под­нял­ся и по­мог встать мне. По­сле за­ня­тий с ог­нем тело дол­го оста­ёт­ся сла­бым и вя­лым, как тряп­ка, так что я с тру­дом ко­вы­лял об­рат­но. Это ме­сто на­зы­ва­ет­ся Чер­ный ост­ров, но для меня он — един­ствен­ная воз­мож­ная, зем­ля без кон­ца и края. Раз­ве где-то мо­жет быть ина­че —без веч­но се­ро­го неба, си­зо­го моря и про­ни­зы­ва­ю­ще­го вет­ра? Здесь че­ты­ре сек­то­ра, в двух из ко­то­рых я ни­ко­гда не был и не по­бы­ваю. Си­ний — люд­ской, там на­хо­дят­ся шах­ты и ка­ме­но­лом­ни. В Зо­ло­том сек­то­ре за­клю­че­ны «эти», со­вер­шив­шие се­рьез­ные пре­ступ­ле­ния. Ра­бо­тать их не за­став­ля­ют, но охра­ня­ют очень тща­тель­но. В Зе­ле­ном — несколь­ко об­щин, он для та­ких, как я. Нас не за­пи­ра­ли во­все, толь­ко на­блю­да­ли: ведь мы, как и люди не спо­соб­ны от­крыть вра­та, а кро­ме них бе­жать от­сю­да неку­да — толь­ко сты­лая свин­цо­вая вода и мер­ца­ние Сети над ней.

И на­ко­нец, Се­рый — тот, в ко­то­ром живу те­перь. Здесь мно­го «этих», — тех, кто изу­ча­ет, и тех, кто сто­ро­жит. Сте­ре­гут нас от са­мих себя и от того вре­да, ко­то­рый мо­жем при­не­сти окру­жа­ю­щим.

Боль­шую часть зна­ний об этом ме­сте я по­лу­чил от Ин-хе. Он все­гда от­ве­чал на мои во­про­сы, и един­ствен­ный, кто пы­тал­ся на­учить меня чему-то по­лез­но­му. Он тот, кому я до­ве­рял. Мы по­про­ща­лись у вхо­да в ба­рак. Один из стра­жей от­вел меня в ком­на­ту. Щелк­нул за­мок, и я опять ока­зал­ся на­едине с со­бой. Суул был тих — зна­чит, его толь­ко что вер­ну­ли по­сле бе­се­ды с «эти­ми». Они уме­ют за­би­рать­ся в го­ло­ву и нена­дол­го воз­вра­щать ему ра­зум. Прав­да, пе­ри­о­ды от безу­мия до безу­мия ста­но­вят­ся все ко­ро­че. Суул ча­стью миин’ах, как и я, а вто­рая часть ге­нов у него от Дома Тъер­то. Мы рос­ли в раз­ных об­щи­нах, так что впер­вые я уви­дел его здесь, уже по­чти пол­но­стью су­ма­сшед­шим. Он при­тя­ги­вал меня и от­тал­ки­вал, вплоть до от­вра­ще­ния. Пу­гал, за­се­лив мои сны сво­им бор­мо­та­ни­ем и рож­ден­ны­ми им страш­ны­ми об­ра­за­ми. Но ко­гда он бы­вал в со­зна­нии, как сей­час, го­во­рил умно и ин­те­рес­но, и его сто­и­ло слу­шать, хотя по­рой ска­зан­ное им ужа­са­ло боль­ше ноч­ных кош­ма­ров. Пой­мав мой взгляд, Суул улыб­нул­ся, жа­лоб­но и жут­ко и, при­бли­зив­шись вплот­ную к стек­лу, за­шеп­тал: — Ма­лыш, не сто­ит им до­ве­рять. Ты во­дишь друж­бу с од­ним из «этих», он обе­ща­ет по­мочь, и ты ему ве­ришь. На­прас­но. — По­че­му тебя это вол­ну­ет? — Я мно­гое вижу и мно­гое знаю, я вез­де. Зна­ешь, как страш­но быть вез­де? Я - каж­дый ка­мень на этом ост­ро­ве и каж­дая чай­ка, что кру­жит над ним. Он за­сме­ял­ся и тут же за­шел­ся в при­сту­пе каш­ля. От­ды­шав­шись, про­дол­жил: — Что они тебе го­во­ри­ли? Что мать скры­ва­ла тебя и не хо­те­ла от­да­вать? Что ты плод люб­ви, пусть за­прет­ной, но все же люб­ви? Имен­но та­кую ис­то­рию слы­шал я о сво­ем рож­де­нии. Ты ни­ко­гда не ду­мал, что это глу­по и смеш­но: за­кры­тые арк­хи, по­чти не кон­так­ти­ру­ю­щие друг с дру­гом, и при этом так мно­го за­прет­ных пло­дов от вне­зап­но вспых­нув­шей стра­сти? — Есть Чер­ный ост­ров и несколь­ко дру­гих мест, где пред­ста­ви­те­ли раз­ных До­мов тес­но об­ща­ют­ся. Так что, все мо­жет быть, — воз­ра­зил. — Я тоже так ду­мал преж­де, но имен­но сей­час меня осе­ни­ло. Меж­ду про­чим, гля­дя на тебя. Я могу по­ве­рить в страсть меж­ду «эти­ми» из раз­ных До­мов, лю­бых, кро­ме къер­го. Ты, на­вер­но, их не ви­дел, а у нас в об­щи­ну на­ве­ды­вал­ся один. Бо­лее сво­лоч­ную и агрес­сив­ную тварь слож­но пред­ста­вить. Осталь­ные его бо­я­лись и нена­ви­де­ли. К тому же, они очень древ­ние. Они не по­том­ки, но те са­мые къер­го, ко­то­рые при­шли с Сель, и их оста­лось мало, очень мало. Го­во­рят, их жен­щи­ны опоз­да­ли к от­кры­тию врат и им при­шлось остать­ся в по­жи­ра­е­мом Ха­о­сом мире. Люди не мо­гут вы­но­сить дитя къер­го, они уми­ра­ют в те­че­ние бе­ре­мен­но­сти. Зна­ешь, как важ­но для них най­ти спо­соб про­длить свой род? Сколь­ко ма­лы­шей с их ге­на­ми было в тво­ей об­щине? В моей было два­дцать во­семь. Де­сять не до­жи­ли до двух лет, осталь­ные умер­ли до две­на­дца­ти. Ты пер­вый по­чти взрос­лый, ко­то­ро­го я вижу. У осталь­ных рас тоже с потом­ством не слиш­ком хо­ро­шо: Зем­ля от­вер­га­ет их. Ис­клю­че­ние — орья­вит, но они все­го лишь слу­ги, их не очень-то це­нят — по крайне мере, так было рань­ше на Сель. — К чему ты ве­дёшь? – Мне были непри­ят­ны его сло­ва, но я не мог за­ста­вить себя пе­ре­стать слу­шать. — Ко­гда один из тъер­то про­ни­ка­ет мне в го­ло­ву и пы­та­ет­ся под­ла­тать ра­зум, я чув­ствую от­го­лос­ки его мыс­лей, об­ра­зов. Они тоже очень древ­ние — мно­го зна­ют, мно­го пом­нят. А я умею со­по­став­лять раз­роз­нен­ные фак­ты и ви­де­ния. Они го­во­рят нам, что те, кто были на­ши­ми ро­ди­те­ля­ми, со­вер­ши­ли про­сту­пок, но во имя люб­ви и мы были же­лан­ны. И те­перь они, хо­ро­шие и со­чув­ству­ю­щие, пы­та­ют­ся най­ти спо­соб по­мочь нам — ис­це­лить. Мы не на­ка­за­ны, мы все­го лишь на ле­че­нии, а сто­ро­жа и зам­ки - ради на­ше­го бла­га. Но всё это вра­нье: мы — под­опыт­ные, ре­зуль­та­ты неудач­ных экс­пе­ри­мен­тов. Тебе нра­вит­ся быть мыш­кой, бе­лой мыш­кой в клет­ке с про­зрач­ны­ми сте­на­ми? — За­чем ты го­во­ришь мне всё это? Имен­но мне. — Ну, во-пер­вых, боль­ше здесь го­во­рить уже не с кем. А во-вто­рых… Ты ду­ма­ешь, они все­мо­гу­щи — в этом тебя убе­дил твой ми­лый друг с пу­ши­сты­ми уша­ми, их пес, их слу­га. Это та­кая же ложь, как и всё осталь­ное. Тебя ни­ко­гда не ис­сле­до­ва­ли тъер­то, не так ли? По­то­му что они не мо­гут за­лезть в твои мыс­ли. Змее­лю­ды бес­силь­ны — в тебе слиш­ком мно­го от отца. Къер­го не вос­при­им­чи­вы к ма­гии дру­гих До­мов. А это зна­чит, в тебя, в твою под­кор­ку не вло­же­ны за­пре­ты. Ты хо­зя­ин себе: за­хо­чешь - смо­жешь сбе­жать. Суул при­жал­ся ли­цом к стек­лу, впе­ча­тал­ся в него. Гла­за его ли­хо­ра­доч­но го­ре­ли. Го­во­ря, он бес­пре­стан­но об­ли­зы­вал пе­ре­сох­шие губы уз­ким раз­дво­ен­ным язы­ком. — Бе­жать? — Я хмык­нул. — Куда? Мне не прой­ти вра­та, не до­брать­ся до Сети. — Ду­май, ма­лыш. Неуже­ли я дол­жен тебе всё раз­жё­вы­вать, пре­под­не­сти сво­бо­ду на блю­деч­ке? Он сно­ва за­сме­ял­ся, хрип­ло и страш­но. Смех ко­ло­ко­лом за­гро­хо­тал в моей го­ло­ве, взры­вая ее из­нут­ри. Я чув­ство­вал на­ступ­ле­ние при­сту­па и не мог со­вла­дать с этим. Дело несколь­ких се­кунд: вот я сижу и слу­шаю, и го­во­рю, а вот уже ка­та­юсь по полу, и весь мир сузил­ся до пре­де­лов соб­ствен­но­го Я, осле­пи­тель­но крас­но­го и по­жи­ра­е­мо­го бо­лью. Я не слы­шу сво­е­го кри­ка, толь­ко чув­ствую, как ра­зе­ва­ет­ся мой рот и на­пря­га­ют­ся связ­ки — так ста­но­вит­ся лег­че, не на­мно­го, но лег­че. Оч­нул­ся я глу­бо­кой но­чью. На полу сто­я­ла мис­ка с остыв­шей едой, и я с жад­но­стью на нее на­ки­нул­ся. Все тело сад­ни­ло. Три­на­дцать дней, все­го лишь три­на­дцать дней про­шло с преды­ду­ще­го при­сту­па. А ко­гда они толь­ко на­ча­лись, про­ме­жу­ток со­став­лял око­ло трех ме­ся­цев. С мыс­лью, что та­ки­ми тем­па­ми уже че­рез пару лет вся моя жизнь пре­вра­тить­ся в один сплош­ной при­па­док, я за­снул. Бор­мо­та­ния бре­дя­ще­го Су­у­ла окра­ши­ва­ли мои сны в мерз­кие труп­ные тона...

В та­ком же при­мер­но на­стро­е­нии я и проснул­ся на сле­ду­ю­щее утро. И тут же уткнул­ся взгля­дом в незна­ком­ца, си­дев­ше­го на кор­точ­ках на­про­тив моей ком­на­ты и при­сталь­но меня рас­смат­ри­вав­ше­го. Он был из Дома Гель­ма, тон­ко­кост­ный и пе­пель­но­во­ло­сый, как и все они. Жад­ное, по­чти пло­то­яд­ное лю­бо­пыт­ство на его лице вы­зва­ло у меня при­ступ от­вра­ще­ния. Так не смот­рят на ров­ню, но лишь на ка­кую-ни­будь тварь из Мерт­вых зе­мель — незна­ко­мую, мерз­кую, но чем-то при­тя­га­тель­ную. — Мне ска­за­ли, что у тебя вче­ра был при­ступ. Как жаль, что я про­пу­стил! Я ху­дож­ник, ищу здесь вдох­но­ве­ние. А ты, вер­но, очень ин­те­рес­но вы­гля­дишь, ко­гда кор­чишь­ся и ка­та­ешь­ся по полу. — По­ищи дру­гой экс­по­нат для изу­че­ния, — бро­сил я сквозь зубы. Он усмех­нул­ся. — Не хо­тел оби­деть тебя, не сер­дись. Ты от­ча­ян­но сим­па­ти­чен. У меня есть раз­ре­ше­ние — могу за­брать тебя по­зи­ро­вать. — За­брать куда? В свой аркх? Он опять за­сме­ял­ся. — Нет, все­го лишь в мои по­кои в здеш­нем при­ста­ни­ще. Но по­верь, там го­раз­до луч­ше, чем здесь. Так что у тебя бу­дет па­роч­ка бо­лее-ме­нее при­ят­ных ве­че­ров. Я зай­ду за то­бой бли­же к ночи: не могу ри­со­вать при све­те дня. Он ушел, не по­счи­тав нуж­ным даже на­звать свое имя. Весь день я чув­ство­вал себя тоск­ли­вои мерз­ко. Ду­мал над тем, что го­во­рил Суул, и чем боль­ше я ду­мал, тем силь­нее убеж­дал­ся в его право­те. Его сло­ва то­чеч­но и боль­но ре­за­ни­ро­ва­ли с мо­и­ми соб­ствен­ны­ми до­гад­ка­ми и на­блю­де­ни­я­ми. Пока мы жили в об­щине, нас вос­при­ни­ма­ли если не как рав­ных, то как некое по­тен­ци­аль­ное бу­ду­щее, на­деж­ду. Непло­хо учи­ли, да­ва­ли опре­де­лен­ную сво­бо­ду. Но здесь, в се­ром сек­то­ре, мы лишь бра­ко­ван­ный от­ра­бо­тан­ный ма­те­ри­ал, изу­чая ко­то­рый, они об­ра­ща­ют вни­ма­ние на ошиб­ки, что­бы в сле­ду­ю­щий раз из­бе­жать их. Ин-хе по­че­му-то се­год­ня не при­шел, что тоже не мог­ло улуч­шить мо­е­го на­стро­е­ния. К ве­че­ру я из­дер­гал себя до та­ко­го со­сто­я­ния, что даже стал с нетер­пе­ни­ем ждать, ко­гда меня за­бе­рет сла­ща­вая сво­лочь из гель­ма. Я не ча­сто стал­ки­вал­ся с пред­ста­ви­те­ля­ми это­го Дома. Да и что ин­три­га­нам, твор­цам и нежен­кам из сол­неч­но­го арк­ха Го­но­лу­лу де­лать на хо­лод­ном и гряз­ном Чер­ном ост­ро­ве, пол­ном гру­бых за­клю­чен­ных и безум­ных по­лу­кро­вок? Есте­ствен­но, сам он прий­ти не удо­су­жил­ся: один из стра­жей за­шел за мной в пол­ночь. Я уже бы­вал в мест­ном при­ста­ни­ще: Ин-хе брал меня к себе, ко­гда на ули­це сто­я­ла слиш­ком уж па­кост­ная по­го­да — тре­ни­ро­вать­ся и раз­го­ва­ри­вать меж тон­ких стек­лян­ных стен ба­ра­ка, под рав­но­душ­ны­ми взгля­да­ми сто­ро­жей и жад­но лю­бо­пыт­ны­ми со­се­дей, я от­ка­зы­вал­ся.

Мне нра­ви­лась его свет­лая про­стор­ная ком­на­та. Ни­че­го лиш­не­го: толь­ко пу­ши­стая куча шкур на полу и свет­лое де­ре­во, пах­ну­щее смо­лой и солн­цем.

Те­перь меня по­ве­ли со­всем в дру­гое кры­ло, при­ста­ни­ща и об­ста­нов­ка в но­ме­ре, ра­зи­тель­но от­ли­ча­лась от по­ко­ев орья­вит. Сто­и­ло мне от­крыть дверь, оста­вив страж­ни­ка сна­ру­жи, и меня оглу­ши­ло, осле­пи­ло и одур­ма­ни­ло. Вся ком­на­та была за­тя­ну­та шел­ком и бар­ха­том, тя­же­лые што­ры на­глу­хо от­ре­за­ли ее от бе­ле­сой се­вер­ной ночи, по­всю­ду ви­се­ли блед­но-жел­тые шары-све­тиль­ни­ки. Теп­ло, даже душ­но. За­пах бла­го­во­ний и мас­ля­ных кра­сок был на­столь­ко си­лен, что я чих­нул. Вез­де были рас­ки­да­ны раз­но­цвет­ные тряп­ки, блю­да с едой и бу­тыл­ки сто­я­ли пря­мо на полу. Хо­зя­ин это­го бар­да­ка по­лу­ле­жал в крес­ле, рас­смат­ри­вая холст на моль­бер­те по­се­ре­дине ком­на­ты. Лицо кри­ви­лось в раз­дра­жен­ной гри­ма­се. Он по­ку­сы­вал кон­чи­ки паль­цев и хму­рил­ся. На мое по­яв­ле­ние ху­дож­ник ни­как не про­ре­а­ги­ро­вал, так что, не зная, что пред­при­нять, я топ­тал­ся у две­рей. Го­во­рят, дети Дома Гель­ма по­хо­жи на ядо­ви­тые цве­ты. Сто­ит об­ма­нуть­ся их внеш­ней хруп­ко­стью и кра­со­той, как тут же па­дешь жерт­вой отрав­лен­ной серд­це­ви­ны. Не муж­чи­ны, а веч­ные маль­чи­ки, не жен­щи­ны, а тон­кие, неоформ­лен­ные под­рост­ки с пе­пель­ны­ми куд­ря­ми и пы­ла­ю­щи­ми гла­за­ми. В об­щине нам чи­та­ли ста­рые люд­ские сказ­ки. Эль­фы, фи­гу­ри­ро­вав­шие в неко­то­рых из них, мог­ли бы быть про­об­ра­за­ми этой расы. Толь­ко если эль­фы были чи­сты и от­кры­ты, то гель­ма рож­да­ют рас­пут­ных, хо­лод­ных и дья­воль­ски рас­чет­ли­вых со­зда­ний. Он был по­хож на лун­ный свет. Чер­ный шел­ко­вый ха­лат, на­бро­шен­ный на об­на­жен­ное тело, от­те­нял бе­лиз­ну кожи, си­ре­не­вые гла­за, тон­кие и неесте­ствен­но яр­кие, под­ве­ден­ные губы. Я пой­мал себя на мыс­ли, что меня тя­нет по­гла­дить его по го­ло­ве, уте­шить, ото­гнать раз­дра­жен­но-оби­жен­ное вы­ра­же­ние с лица и вер­нуть на него улыб­ку. Что за дур­ман?.. С тру­дом по­да­вив безум­ный по­рыв, я уста­вил­ся в про­ти­во­по­лож­ный угол ком­на­ты, чув­ствуя, как по лбу за­стру­ил­ся пот. Раз­дал­ся сме­шок. Сде­лав пару глу­бо­ких вдо­хов, я пе­ре­вел взгляд об­рат­но - на хо­зя­и­на ком­на­ты. — Маль­чик, раз­ве ты не зна­ешь, что нель­зя дол­го смот­реть на та­ких, как я? Он доб­ро­душ­но ска­лил­ся, а я обо­злил­ся. Злость на­чи­сто про­гна­ла на­ва­жде­ние. — Я не маль­чик! — Да, ко­неч­но, ты не маль­чик — ты боль­шой и се­рьез­ный муж­чи­на, спо­соб­ный на­пу­гать кого угод­но, даже меня. Он лег­ко вско­чил и, со­рвав холст с моль­бер­та, раз­ло­мал его кар­кас об ко­ле­но. — К Ха­о­су все! Если не вы­хо­дит сра­зу, ше­дев­ра не по­лу­чит­ся, так что, вме­сто того что­бы на­прас­но му­чать себя и холст, луч­ше на­чать за­но­во. Па­рой лег­ких ша­гов он пре­одо­лел рас­сто­я­ние, раз­де­ляв­шее нас. Ухва­тив дву­мя паль­ца­ми за под­бо­ро­док, стал вы­во­ра­чи­вать мое лицо так и эдак. Ро­ста мы были при­мер­но оди­на­ко­во­го, но от этих его дей­ствий я по­чув­ство­вал себя без­за­щит­ным и ма­лень­ким. Ре­зуль­та­том осмот­ра тво­рец остал­ся до­во­лен. Еще раз улыб­нув­шись, он кив­нул мне на един­ствен­ный сво­бод­ный от хла­ма стул. — Са­дись! Хо­чешь чего-ни­будь съесть или вы­пить? Я от­ри­ца­тель­но по­ка­чал го­ло­вой. Еще чего не хва­та­ло! Даже та­ко­му ото­рван­но­му от мира су­ще­ству, как я, было из­вест­но, что Дом Гель­ма зна­ме­нит сво­и­ми одур­ма­ни­ва­ю­щи­ми зе­лья­ми. — Да рас­слабь­ся! Ста­ну я еще на тебя цен­ный кайф пе­ре­во­дить. Ви­ди­мо, мое лицо вы­ра­жа­ло та­кую гам­му эмо­ций, что он рас­хо­хо­тал­ся. — Нет, я не чи­таю мыс­ли, не бой­ся. Про­сто у тебя пло­хо по­лу­ча­ет­ся кон­тро­ли­ро­вать свои эмо­ции — всё вид­но нево­ору­жен­ным гла­зом. Он су­нул мне в руки яб­ло­ко и под­миг­нул. — Ешь-ешь, не трусь! Не то что­бы мне ста­ло спо­кой­нее, но яб­ло­ко я от­ку­сил: фрук­та­ми нас ба­ло­ва­ли не ча­сто. — Ты ведь Рийк, не так ли? А меня мо­жешь звать Таль — мое пол­ное ро­до­вое имя тебе знать не обя­за­тель­но. А вот те­перь замри и не ше­ве­лись, лад­но? Я, ка­жет­ся, на­шел по­тря­са­ю­щий ра­курс. — Он су­е­тил­ся, до­ста­вал ки­сти, сме­ши­вал крас­ки, при этом без­оста­но­воч­но бол­тая. Ко­гда я по­пы­тал­ся встрять в его речь, он от­ри­ца­тель­но по­вел го­ло­вой.

— По­мол­чи, лад­но? Ты не слиш­ком эс­те­тич­но смот­ришь­ся с от­кры­тым ртом. Да­вай, что­бы ты не за­ску­чал, я буду рас­ска­зы­вать раз­ные ис­то­рии и сплет­ни, а ты про­сто слу­шай. В кон­це кон­цов, ко­гда еще тебе удаст­ся узнать по­след­ние но­во­сти? Он ве­лел слу­шать и мол­чать, и я по­кор­но слу­шал. В эту ночь я узнал неис­чис­ли­мое мно­же­ство аб­со­лют­но бес­по­лез­ных све­де­ний и сот­ню незна­ко­мых имен. К утру от пре­из­быт­ка ин­фор­ма­ции у меня чу­до­вищ­но раз­бо­ле­лась го­ло­ва. Ка­за­лось, если Таль про­гво­рит еще хоть пару ми­нут, я его рас­тер­заю. Уло­вив мое на­стро­е­ние, он от­ло­жил па­лит­ру и, тут же по­те­ряв ко мне ин­те­рес, бро­сил буд­нич­ным то­ном: — По­жа­луй, на се­год­ня хва­тит. Мо­жешь воз­вра­щать­ся к себе. Если хо­чешь, при­хва­ти с со­бой что-ни­будь съе­доб­ное — ты за­слу­жил. Толь­ко, по­жа­луй­ста, ухо­ди быст­рее: я смер­тель­но устал. Не вы­но­шу дол­го ли­це­зреть одно и то же.

Я мсти­тель­но, с на­ро­чи­той мед­ли­тель­но­стью опу­сто­шал та­рел­ки, ис­поль­зуя ски­ну­тую ру­баш­ку вме­сто меш­ка. На­ко­нец, ко­гда де­мон­стра­тив­ное по­сту­ки­ва­ние паль­цев Таля о под­ло­кот­ник крес­ла ста­ло со­всем уж угро­жа­ю­щим, на­ки­нул теп­лый плащ, пря­мо на го­лое тело и по­ки­нул ком­на­ту. Вме­сто при­выч­но­го мол­ча­ли­во­го стра­жа за две­рью меня ждал Ин-хе, се­рьез­ный и опе­ча­лен­ный. — Ты, на­вер­но, жут­ко хо­чешь спать, Рийк. Про­сти, не могу тебя пока от­пу­стить — нуж­но по­го­во­рить. Он сно­ва при­вел меня на бе­рег моря, и мы дол­го сто­я­ли, всмат­ри­ва­ясь в су­ро­вые се­рые про­сто­ры. Ко­сой хо­лод­ный дождь па­дал с неба, уси­ли­вая и без того все­по­гло­ща­у­ю­щее чув­ство безыс­ход­но­сти и тос­ки. Я бо­ял­ся на­ру­шить мол­ча­ние, до­га­ды­ва­ясь, что он хо­чет ска­зать. На­ко­нец, ко­гда ти­ши­на ста­ла гне­ту­щей, он за­го­во­рил: — Я се­год­ня уез­жаю, Рийк. Меня вре­мен­но от­стра­ни­ли и на­стой­чи­во ре­ко­мен­ду­ют вер­нуть­ся в род­ной аркх. — По­че­му? — А ты не до­га­ды­ва­ешь­ся? Я слиш­ком сбли­зил­ся с то­бой, а это недо­пу­сти­мо. — Неуже­ли под­опыт­ным крыс­кам, даже дру­зей иметь за­пре­ще­но? — Не в этом дело. — Он на­хму­рил­ся. — Ка­кой у тебя был по­след­ний про­ме­жу­ток меж­ду при­сту­па­ми?

— Три­на­дцать дней. Но при чем тут это?

Он про­мол­чал, и я за­дал во­прос, ко­то­рый при иных об­сто­я­тель­ствах при­дер­жал бы:

— Ин-хе, а прав­да все мы здесь — все­го лишь неудач­ные экс­пе­ри­мен­ты?

Он при­сел на округ­лый ва­лун.

— Экс­пе­ри­мен­ты не мо­гут быть удач­ны­ми или нет. Они про­сто дают ре­зуль­та­ты — это как сту­пень­ки лест­ни­цы ве­ду­щей в нуж­ном на­прав­ле­нии, очень длин­ной лест­ни­цы. Из всех по­лу­кро­вок къер­го ты жи­вешь доль­ше всех.

— По­чти по­лу­чил­ся, да? Сла­бое уте­ше­ние — быть для кого-то воз­мож­но­стью, и тем бо­лее, воз­мож­но­стью несо­сто­яв­шей­ся. Ска­жи хотя бы, были ли у меня ро­ди­те­ли? Жен­щи­на, что вы­но­си­ла, муж­чи­на, что за­чал?

— Не знаю. Мне очень жаль, но я ни­ко­гда не ин­те­ре­со­вал­ся та­ким да­ле­ким про­шлым сво­их под­опеч­ных. Стран­ный у нас се­год­ня раз­го­вор, Рийк. На днях долж­ны при­вез­ти но­вень­ких, и я очень не хочу, что­бы ты об­суж­дал это с ними.

— Не буду. Ради них, а не ради ва­шей тай­ны.

Я от­вер­нул­ся от него. На серд­це было тош­но и тоск­ли­во.

— Мож­но, я пой­ду об­рат­но? Я дей­стви­тель­но устал.

— Да, Таль мо­жет кого угод­но из­мо­тать. Будь осто­ро­жен ря­дом с ним: он да­ле­ко не та­кой про­стой, ка­ким хо­чет ка­зать­ся.

— Вы зна­ко­мы?

— О, я зна­ком с очень мно­ги­ми со­зда­ни­я­ми, прак­ти­че­ски со всем ми­ром.

Ин встал, по­тя­нул­ся всем те­лом и об­нял меня. От него ве­я­ло неж­но­стью и по­ни­ма­ни­ем, эта­кой все­по­гло­ща­ю­щей лю­бо­вью в са­мом хо­ро­шем и свет­лом ее зна­че­нии. Я не вы­дер­жал и за­ре­вел, уткнув­шись лбом в его пле­чо, а он лас­ко­во и успо­ка­и­ва­ю­ще по­тре­пал меня по за­тыл­ку. Слов­но я ма­лень­кий ре­бе­нок, а он мой стар­ший брат. Усты­див­шись, я от­стра­нил­ся.

— Ты еще вер­нешь­ся?

— Да, при­бли­зи­тель­но че­рез год.

— По­че­му не точ­но?

Тень про­бе­жа­ла по его лицу.

— Это за­ви­сит не от меня.

Я вер­нул­ся в ба­рак с мыс­лью, что остал­ся со­всем один, толь­ко пе­ре­сту­пив по­рог, по­нял, что за­был на бе­ре­гу ру­ба­ху на­би­тую едой. Ни Ла­а­ка, ни Су­у­ла не было, и что-то мне под­ска­за­ло, что боль­ше я их не уви­жу. Съе­жив­шись под тя­жё­лым, на­пи­та­ным влаж­но­стью пла­щом, я дро­жал то ли от хо­ло­да, то ли от бес­при­ют­ной го­ре­чи.

Я по­зи­ро­вал Талю уже че­ты­ре дня. Каж­дый раз всё про­ис­хо­ди­ло оди­на­ко­во: он мно­го бол­тал ни о чем, а под утро вы­го­нял меня с вы­ра­же­ни­ем смер­тель­ной уста­ло­сти и ску­ки на лице. Но се­год­ня, ко­гда я во­шел, по­ка­за­лось, что на этот раз бу­дет ина­че. На­ко­нец-то я уви­дел в этом по­ме­ще­нии по­до­бие по­ряд­ка. Гла­за Таля го­ре­ли, он то и дело при­кла­ды­вал­ся к бу­тыл­ке, сто­яв­шей на сто­ле ря­дом с моль­бер­том.

— А, это ты ма­лыш. Са­дись ско­рее! Я по­чти за­кон­чил. Се­год­ня буду кол­до­вать, так что тебе по­вез­ло: рис­ку­ешь уви­деть нечто осо­бен­ное.

Я по­кор­но усел­ся и уста­вил­ся в одну точ­ку. Про­шел час, за ним еще один. Таль в этот раз не тре­пал­ся, но лишь со­сре­до­то­чен­но ри­со­вал. Лишь один раз ото­рвав­шись от моль­бер­та, он ти­хонь­ко и на­пев­но про­из­нес:

— На­деж­да

Ти­хой сви­ре­лью

Поет, раз­ры­вая в кло­чья плен­ни­ку душу.

Ни­ко­го кол­дов­ства не за­ме­ча­лось, и в ско­ром вре­ме­ни я стал кле­вать но­сом. Из сон­но­го за­быть вы­вел его раз­дра­жен­ный го­лос:

— Да, лад­но, неуже­ли ты ни­че­го не ви­дишь? Я знал, что къер­го аб­со­лют­но не вос­при­им­чи­вы к ча­рам, но ты ведь по­лу­кров­ка! Мо­жет, ты под­со­зна­тель­но бо­ишь­ся меня? От­клю­чи страх, рас­слабь­ся — я не при­чи­ню вре­да. По­ста­рай­ся уви­деть — это того сто­ит.

Я по­кор­но за­вер­тел го­ло­вой.

— Куда хоть смот­реть?

— Куда угод­но — оно по­всю­ду.

Я был за­ин­три­го­ван и по­то­му по­ста­рал­ся рас­сла­бить­ся, за­крыл гла­за, глу­бо­ко вздох­нул, вновь от­крыл их. И уви­дел... Сна­ча­ла взгляд мой на­толк­нул­ся на пят­но кра­сок, ви­та­ю­щее в воз­ду­хе. Я морг­нул, и вот уже это не пят­но во­все, а огром­ная пест­ро­кры­лая ба­боч­ка, усев­ша­я­ся на спин­ку крес­ла. Нет, не крес­ла, но ле­жав­ше­го на полу по­ва­лен­но­го ство­ла, уви­то­го ли­а­на­ми. Ком­на­та от­сту­па­ла, вме­сто нее воз­ник цве­та­стый тро­пи­че­ский лес. Ил­лю­зия была на­столь­ко со­вер­шен­на, что я услы­шал кри­ки по­пу­га­ев и по­чув­ство­вал аро­ма­ты незна­ко­мых цве­тов. Надо ли го­во­рить, что я за­дох­нул­ся от вос­тор­га...

— Ты уви­дел. Здо­ро­во, прав­да? Я на­сто­я­щий ма­стер. На Сель мы мог­ли тво­рить ис­тин­ную жизнь, уди­ви­тель­ную и ре­аль­ную. Здесь не так. Как ни груст­но, чары вот-вот спа­дут — у меня не хва­та­ет сил их под­дер­жи­вать дол­го.

— Ты был на Сель? Сколь­ко же тебе лет?

— Нет, что ты, я ви­дел толь­ко этот мир. Один из две­на­дца­ти де­тей Дома Гель­ма, рож­ден­ных на Зем­ле. Про­сто мои учи­те­ля уме­ли так хо­ро­шо рас­ска­зы­вать о на­шей ро­дине, что мне ка­жет­ся, я там жил.

Ил­лю­зия на­ча­ла та­ять, сквозь нее про­сту­па­ли очер­та­ния ме­бе­ли, стен и по­тол­ка, ка­зав­ши­е­ся те­перь уны­лы­ми и ли­шен­ны­ми цве­та. Я не смог сдер­жать го­рест­но­го вздо­ха.

— Ты был хо­ро­шим маль­чи­ком и очень по­мог мне. Хо­чешь по­смот­реть, что у меня по­лу­чи­лось?

Я по­жал пле­ча­ми, пы­та­ясь ка­зать­ся рав­но­душ­ным, но лю­бо­пыт­ство взя­ло верх. По­дой­дя к моль­бер­ту, я за­гля­нул Талю че­рез пле­чо и во вто­рой раз за се­го­дняш­нюю ночь ис­пы­тал по­тря­се­ние. Я знал, что гель­ма — ис­кус­ные твор­цы, но и пред­ста­вить не мог, что они спо­соб­ны на та­кое.

Это был я, и в то же вре­мя нет. Что-то та­кое, что я все­ми си­ла­ми ста­рал­ся скрыть и спря­тать. Таль изоб­ра­зил меня за­клю­чен­ным в клет­ку — же­лез­ную клет­ку по­сре­ди пол­но­го жиз­ни леса. Она была на­столь­ко уз­кой, что пру­тья сдав­ли­ва­ли мне грудь. Неимо­вер­ная тос­ка и боль чи­та­лись в лице и во всей позе. Я с тру­дом ото­рвал взгляд от кар­ти­ны и от­вер­нул­ся.

— Это моя ра­бо­та. Ди­плом­ная ра­бо­та в Ин­сти­ту­те ис­кусств. Как ду­ма­ешь, ее за­счи­та­ют?

— Она со­вер­шен­на. Но неуже­ли я и впрямь так уны­ло смот­рюсь?

— Ты — пти­ца в клет­ке, а я не люб­лю клет­ки и люб­лю птиц. Так что, как уви­дел, так и на­ри­со­вал. Жаль, что тебе так мало оста­лось. Ты, прав­да, ми­лый.

— О чем ты?

— Раз­ве твой пу­ши­сто­ухий друг тебе не рас­ска­зал? Он так хло­по­тал за тебя. Был со­вет, и тебя при­зна­ли бес­пер­спек­тив­ным. Зна­чит, во­зить­ся и пы­тать­ся ле­чить боль­ше не бу­дут. Ко­гда при­сту­пы ста­нут еже­днев­ны­ми, про­сто от­пра­вят в Бе­лый сек­тор.

Кровь при­ли­ла к мо­е­му лицу, а кро­шеч­ные во­лос­ки на шее вста­ли ды­бом.

— Что еще за Бе­лый сек­тор? И ты то что де­лал на этом со­ве­те, вро­де бы ни­ка­ко­го от­но­ше­ния к ис­сле­до­ва­ни­ям ты не име­ешь.

Таль слег­ка по­жал пле­ча­ми.

— Было лю­бо­пыт­но. А пол­но­мо­чий за­пре­щать что либо мне нет ни у кого на этом ост­ро­ве. Ты и про Бе­лый сек­тор не слы­шал?

Он сде­лал гло­ток из уже по­чти пу­стой бу­тыл­ки.

— Хотя, быть мо­жет, это тай­на? А, неваж­но. Я де­лал там за­ри­сов­ки, могу по­ка­зать. Хо­чешь?

Я кив­нул.

Таль до­стал из под низ­кой кро­ва­ти и про­тя­нул уве­си­стую пап­ку с ри­сун­ка­ми. Я от­крыл ее и стал пе­ре­би­рать лист­ки, чув­ствуя, что внут­ри ста­но­вит­ся все хо­лод­нее и хо­лод­нее. С на­брос­ков на меня смот­ре­ли из­му­чен­ные су­ще­ства, со­вер­шен­но безум­ные или бью­щи­е­ся в аго­нии.

— Бе­лый сек­тор — ме­сто, где вас изу­ча­ют, ко­гда все про­чие сту­пе­ни прой­де­ны. Либо то­таль­ное су­ма­сше­ствие, либо неиз­ле­чи­мые бо­лез­ни. Они не да­дут тебе уме­реть до по­след­не­го, по­сколь­ку про­цес­сы в тво­ем ор­га­низ­ме мо­гут по­мочь в даль­ней­шем изу­че­нии ре­про­дук­ции вы­ход­цев с Сель.

От каж­до­го его сло­ва лед внут­ри ста­но­вил­ся креп­че. Мне с тру­дом уда­ва­лось ды­шать, про­тал­ки­вая воз­дух, став­ший об­жи­га­ю­щим, в ско­ван­ные хо­ло­дом лег­кие. В моз­гу би­лась все­го одна мысль: «За­чем, за­чем, он всё это мне рас­ска­зы­ва­ет?! Я не дол­жен, я не хочу это­го знать!» Но непо­слуш­ные губы раз­жа­лись и я за­дал еще один во­прос:

— И сколь­ко мне оста­лось? На со­ве­те на­вер­ное об­суж­да­ли про­гно­зы.

— Год, мак­си­мум.

Он сде­лал еще один гло­ток и с со­жа­ле­ни­ем по­тряс опу­стев­шей бу­тыл­кой.

— Мо­жет, чуть мень­ше или чуть боль­ше. Точ­но ска­зать слож­но.

Кля­нусь, в этот мо­мент я услы­шал щел­чок у себя в го­ло­ве — с та­ким по­след­няя де­таль в го­ло­во­лом­ке ста­но­вит­ся на ме­сто. Сло­ва Ин-Хе: «Я вер­нусь где-то че­рез год, точ­нее не знаю, не от меня за­ви­си­т» — озна­ча­ли, что он пре­да­тель. Он всё знал и скрыл от меня, сбе­жал, как трус. А ведь мог хотя бы убить — это несрав­нен­но луч­ше, чем до­жи­вать под­опыт­ным ово­щем. Ярость и нена­висть еще дву­мя ле­дя­ным кам­ня­ми лег­ли мне на грудь. Я за­ста­вил себя от­ло­жить пап­ку с ри­сун­ка­ми и ска­зал, ста­ра­ясь, что­бы го­лос зву­чал спо­кой­но и ров­но:

— Я так по­ни­маю, что боль­ше тебе не ну­жен. Я бы хо­тел вер­нуть­ся в ба­рак.

— По­до­жди!

Таль на­кло­нил­ся ко мне — от него пах­ло ви­ном и пря­но­стя­ми.

— Ты мне не ну­жен как на­тур­щик, но ты мо­жешь остать­ся в дру­гом ка­че­стве.

Я все еще осмыс­ли­вал тра­ги­че­скую ин­фор­ма­цию сва­лив­шу­ю­ся на меня, так что не вполне по­ни­мал, что он го­во­рит.

— В ка­ком ка­че­стве?

— Есть нема­ло спо­со­бов пре­крас­но про­ве­сти оста­ток этой ночи. В тво­ей жиз­ни было не слиш­ком мно­го на­сла­жде­ний, а я знаю в них толк. Ду­маю, это бу­дет до­стой­ной пла­той за твою по­мощь.

Он кос­нул­ся моей щеки и про­чер­тил по ней до­рож­ку паль­цем. Я на­ко­нец осо­знал, что мне пред­ла­га­ют, и это ста­ло по­след­ней кап­лей. Лед во мне трес­нул и ис­па­рил­ся, и в одно мгно­ве­ние все за­то­пи­ло ро­ко­чу­щее пла­мя. Руки рас­ка­ли­лись, слов­но вся нена­висть, пе­ре­пол­нив­шая меня, скон­цен­три­ро­ва­лась в кон­чи­ках паль­цев. Я креп­ко схва­тил Таля за пле­чи. Ха­лат под мо­и­ми ла­до­ня­ми за­ды­мил­ся, а лицо гель­ма ис­ка­зи­лось от боли. Я от­швыр­нул его на стол, нож­ки ко­то­ро­го под­ло­ми­лись. Таль ока­зал­ся на ков­ре, усы­пан­ный оскол­ка­ми раз­би­то­го хру­ста­ля. Он мед­лен­но под­нял­ся на ноги. Те­перь он не улы­бал­ся, а ска­лил­ся, зло и ве­се­ло.

— Ты по­жа­ле­ешь, ублю­док, что при­чи­нил мне боль.

Чест­но го­во­ря, я уже жа­лел. Гель­ма хоть и сред­нень­кие бой­цы, но его учи­те­ля явно были луч­ше моих сверст­ни­ков, с ко­то­ры­ми мы вели шу­точ­ные по­та­сов­ки в об­щине. Он дви­гал­ся очень мед­лен­но, не сво­дя с меня гип­но­ти­зи­ру­ю­щих фи­ал­ко­вых глаз. При­гнув­шись я, схва­тил оско­лок бо­ка­ла и сжал его в ла­до­ни. И тут Таль прыг­нул, сби­вая меня с ног. Я ткнул­ся ли­цом в ко­вер, щеку про­по­ро­ло стек­ло и рот мо­мен­таль­но на­пол­нил­ся го­ря­чим и со­ле­ным. Не гля­дя, я на­нес удар ру­кой с за­жа­тым в ней оскол­ком, и гель­ма за­ши­пел, как разъ­ярён­ный кот. Ухва­тив мою руку, он за­ло­мил ее на­зад - так, что она хруст­ну­ла и паль­цы раз­жа­лись.

Таль креп­ко дер­жал меня в аб­со­лют­но бес­по­мощ­ном по­ло­же­нии, ле­вой ру­кой при этом ища что-то на полу. Вер­но, кин­жал, что­бы пе­ре­ре­зать мне гор­ло – го­во­рят, это из­люб­лен­ное ору­жие «Пе­пель­ных цве­то­в».

Я сглот­нул обиль­но раз­бав­лен­ную кро­вью слю­ну. И тут мне невы­но­си­мо за­хо­те­лось кри­чать. Точ­нее, петь. Я от­крыл рот и вы­пу­стил пес­ню-крик на волю. Баг­ро­вая пе­ле­на за­то­пи­ла гла­за, уши за­ло­жи­ло, го­ло­ва за­кру­жи­лась. Таль ска­тил­ся с меня с жа­лоб­ным воем. Со зво­ном раз­ле­те­лись окна, за­тя­ну­тые што­ра­ми, и в ком­на­ту во­рвал­ся хо­лод­ный мор­ской ве­тер...

Мой го­лос всё на­би­рал обо­ро­ты, я уже не мог его кон­тро­ли­ро­вать. И то­гда, чув­ствуя себя пол­ней­шим иди­о­том, я за­жал рот ру­ка­ми. Звук пре­кра­тил­ся. Уси­ли­ем воли я со­мкнул че­лю­сти и под­нял­ся. Ка­за­лось, по ком­на­те про­шел ура­ган. Не оста­лось ни од­ной це­лой вещи, кро­ме моль­бер­та с кар­ти­ной, ко­то­рая по­че­му-то со­всем не по­стра­да­ла.

Таль ле­жал на спине. Шею его про­ре­за­ла глу­бо­кая ца­ра­пи­на, из ушей и глаз тек­ли струй­ки кро­ви. Пер­вой мыс­лью было: «Я убил выс­ше­го! Чи­сто­кров­но­го выс­ше­го! Те­перь мне точ­но ко­не­ц». Вто­рая была бо­лее жиз­не­ра­дост­ной: «Ну, ко­нец, но это же здо­ро­во. Ни­ка­ко­го Бе­ло­го сек­то­ра — всё ре­шит­ся здесь и ско­ро». Имен­но на этой ноте я уви­дел, как слег­ка поды­ма­ет­ся и опус­ка­ет­ся грудь мо­е­го вра­га. Жив... И меня осе­ни­ла идея. Аб­со­лют­но безум­ная, но ка­кой у меня во­об­ще вы­бор?

Кое-как я взва­лил на себя бес­чув­ствен­ное тело. Хо­ро­шо, он был строй­ным и лег­ким - круп­но­го муж­чи­ну я вряд ли су­мел бы под­нять. Вы­хо­дя, вер­нее, вы­ва­ли­ва­ясь из ком­на­ты, очень на­де­ял­ся встре­тить кого-ни­будь из «этих». Го­лос, рож­ден­ный глот­ком соб­ствен­ной кро­ви, хоть и бес­шу­мо, но про­дол­жал жить во мне, и очень хо­те­лось при­ме­нить его сно­ва. Он разъ­едал гор­тань, слов­но жид­кий о, но в ко­ри­до­ре, как на­зло, ни­ко­го не было.

Вра­та в этом сек­то­ре сто­я­ли пря­мо по­се­ре­дине един­ствен­ной пло­ща­ди меж­ду зда­ни­я­ми ба­ра­ков и при­ста­ни­щем. Я мно­го раз про­хо­дил мимо, гу­ляя с Ин-хе. Обыч­но ря­дом все­гда тёр­лись несколь­ко из этих, но сей­час было пу­стын­но. Пред­рас­свет­ный час — са­мое про­блем­ное вре­мя для выс­ших, они не лю­бят по­яв­лять­ся на ули­це в эту пору.

Я ски­нул Таля на зем­лю и с тру­дом разо­гнул­ся. Спи­на бо­ле­ла ужас­но. И вот тут мне ста­ло, на­ко­нец, по-на­сто­я­ще­му страш­но. Я не знал, что де­лать. Сила вот-вот уй­дет, как ото­мкнуть вра­та, я по­ня­тия не имел — да если бы и спра­вил­ся с по­мо­щью ка­ко­го-ни­будь чуда, куда они меня вы­не­сут, со­вер­шен­но неяс­но. Об­рыв­ки мыс­лей ме­та­лись в го­ло­ве. «А что, если по­плыть и по­про­бо­вать про­рвать Сеть, рас­сти­ла­ю­щу­ю­ся неда­ле­ко от бе­ре­га? Ага, как же: вы­рвать­ся, а по­том по­дох­нуть в от­кры­том море, мерт­вом море, пол­ном неве­до­мых тва­рей...» «А мо­жет, на­пить­ся соб­ствен­ной кро­ви до оду­ре­ния и уни­что­жить всех выс­ших, а по­том… Да, вот с «по­то­м» не вы­хо­дит, да и во­об­ще, что-то мне под­ска­зы­ва­ет, что не со все­ми бу­дет так же лег­ко со­вла­дать, как с юн­цом из гель­ма...»

За моей спи­ной раз­дал­ся стон, и я вы­нуж­ден был пре­рвать раз­мыш­ле­ния и об­ра­тить вни­ма­ние на сво­е­го плен­ни­ка. Таль при­шел в себя. Он уже по­лу­си­дел, но, ка­жет­ся, еще не со­всем осо­зна­вал дей­стви­тель­ность: взгляд был рас­се­ян­ным и от­ре­шен­ным. Не да­вая ему опом­нить­ся, я под­хва­тил его под­мыш­ки и, по­ста­вив на ноги, за­шеп­тал в ухо (не очень-то до­ве­ряя сво­е­му го­ло­су, ста­рал­ся го­во­рить мак­си­маль­но тихо):

— Ты от­кро­ешь мне вра­та. Ты сде­ла­ешь это для меня, и то­гда оста­нешь­ся жив.

По­сте­пен­но лицо его при­об­ре­ло осмыс­лен­ное вы­ра­же­ние. Стра­ха на нем за­мет­но не было, зато нена­ви­сти хоть лож­кой хле­бай.

— Ты мне угро­жа­ешь? Что ты тво­ришь, бе­зу­мец? Если сей­час оду­ма­ешь­ся, я по­про­шу тех, кто бу­дет тебя су­дить, обой­тись од­ним те­лес­ным на­ка­за­ни­ем.

— За­мол­чи!

Я лишь слег­ка по­вы­сил го­лос, но это­го было до­ста­точ­но, что­бы лицо Таля све­ло су­до­ро­гой.

— Я не хочу бол­тать тут с то­бой. Мне толь­ко нуж­но, что­бы ты дал мне воз­мож­ность уйти.

— И куда ты со­брал­ся бе­жать? Где пря­тать­ся? Став­лю на то, что тебя най­дут че­рез день, мак­си­мум.

— Я не спра­ши­вал тво­е­го мне­ния. Про­сто от­крой мне вра­та.

Таль небреж­ным дви­же­ни­ем вы­сво­бо­дил­ся из мо­е­го за­хва­та и шаг­нул к ка­мен­ной арке.

— От­крыть? За­про­сто. Толь­ко вот ка­кая долж­на быть точ­ка вы­хо­да? Вра­та уни­вер­саль­ны, а зна­чит, мо­гут при­ве­сти в лю­бой из ше­сти арк­хов. Го­но­лу­лу устро­ит? Ду­маю, мой Дом при­мет тебя с рас­про­стер­ты­ми объ­я­ти­я­ми по­сле по­ку­ше­ния на мою жизнь. Или, мо­жет, в Ка­бул, к па­па­ше?

Он про­вел ру­кой по кри­ста­лу, на­зы­ва­е­мо­му Клю­чом, и тот за­си­ял зе­ле­ным. Воз­дух внут­ри арки за­ис­крил­ся.

— Ну, ты го­тов на­звать пункт на­зна­че­ния?

— Мне все рав­но, лишь бы по­даль­ше от­сю­да.

Таль рас­хо­хо­тал­ся, гром­ко и ядо­ви­то.

— Мог бы и не та­щить меня сюда си­лой, не на­пря­гать свой го­ло­сок. По­мочь при­ят­но­му маль­чи­ку в его стрем­ле­нии к са­мо­убий­ству — что мо­жет быть ро­ман­тич­нее? Го­тов за­ни­мать­ся та­ки­ми ве­ща­ми дни на­про­лет. Что ж, пусть ка­мень сам ре­ша­ет — я по­ня­тия не имею, куда тебя вы­не­сет.

Вра­та от­кры­лись. Вме­сто рас­свет­но­го се­ро­го неба за ними была тем­но­та. Я вздрог­нул и пе­ре­вел взгляд на Таля.

— Раз­мыш­ля­ешь, что со мной де­лать? У тебя есть ми­ну­та — по­том они за­кро­ют­ся и уже не прой­дешь.

Хотя ду­мал я о дру­гом, он был прав: я не мог про­сто уйти, оста­вив его. Несмот­ря на его сло­ва, был уве­рен: Таль пре­крас­но знал, куда я по­па­ду. Зна­чит, по­ме­шать ему по­звать стра­жей сра­зу по­сле мо­е­го ухо­да я мог толь­ко од­ним: убив. Эту мысль я вос­при­нял на удив­ле­ние спо­кой­но.

Я от­крыл рот, и смер­тель­ная пес­ня уже рва­ну­лась на­ру­жу, но тут сно­ва во­очию уви­дел тро­пи­че­ские джунгли и жи­вой порт­рет, пол­ный боли и тос­ки. Сдер­жать крик уже не смог, лишь слег­ка осла­бил его, но и это­го хва­ти­ло, что­бы Таля от­нес­ло на пять мет­ров и швыр­ну­ло о кам­ни. По­вер­нув­шись к нему спи­ной, я шаг­нул в тем­ное незна­ко­мое ме­сто.

Огля­нул­ся и успел уви­деть, как дро­жит, вы­цве­тая, ку­со­чек пло­ща­ди с ба­ра­ка­ми и при­ста­ни­щем. Таль, при­под­няв­шись на чет­ве­рень­ки (ну и креп­кий же гад!), смот­рел на меня. На лице, рас­чер­чен­ном кро­ва­вы­ми под­те­ка­ми, про­би­ва­лась улыб­ка. И ни сле­да зло­бы или нена­ви­сти... Мне вспом­ни­лись сло­ва Ин-хе: «Он не та­кой про­стой, ка­ким пы­та­ет­ся ка­зать­ся». Изоб­ра­же­ние по­мерк­ло и, спу­стя пару се­кунд, ис­чез­ло. Пес­ня внут­ри меня за­тих­ла.

Я огля­дел­ся и при­слу­шал­ся к сво­им ощу­ще­ни­ям. Было теп­ло — го­раз­до теп­лее, чем на ост­ро­ве. Сто­я­ла глу­бо­кая ночь. Со­всем ря­дом, в ка­ких-то паре со­тен ша­гов про­сти­ра­лась Сеть. Ин­те­рес­но, слу­чай­но ли Таль за­ки­нул меня имен­но сюда? Жаль, ни­ко­гда не до­ве­дет­ся узнать.

Мне хо­те­лось пля­сать от ра­до­сти: Мерт­вые зем­ли — моя цель, мое спа­се­нье — так близ­ко. Нуж­но лишь отой­ти по­даль­ше от врат: если бу­дут ис­кать, то воз­ле них раз­рыв об­на­ру­жат слиш­ком быст­ро и, воз­мож­но, ре­шат вой­ти туда сле­дом за мной.

Я брел вдоль упру­гой и мер­ца­ю­щей сте­ны Сети. Где-то при­хо­ди­лось про­ди­рать­ся сквозь гу­стые за­рос­ли, в дру­гих ме­стах надо — ка­раб­кать­ся по ру­и­нам ка­ких-то стро­е­ний, на­хо­дя­щих­ся в раз­ной сте­пе­ни раз­ру­хи. На­ко­нец, ко­гда я окон­ча­тель­но из­мо­тал­ся, на­шел под­хо­дя­щее ме­сто. Два вы­со­ких и по­чти це­лых дома сто­я­ли вплот­ную к Сети, меж­ду ними — кро­шеч­ный уют­ный за­ку­ток: слож­но пред­ста­вить что-то луч­ше.

Оста­но­вив­шись, я по­ста­рал­ся мак­си­маль­но со­сре­до­то­чить­ся. Песнь къер­го по­мочь сей­час не мог­ла: ну­жен был огонь миин’ах, а что­бы до­го­во­рить­ся с ним, тре­бу­ет­ся куда боль­ше уси­лий. Я глу­бо­ко и ров­но ды­шал, и с каж­дым вы­до­хом руки на­ли­ва­лись жа­ром — спер­ва кон­чи­ки паль­цев, за­тем ла­до­ни, за­пя­стья и выше. Ко­гда все про­стран­ство кожи до лок­тей рас­ка­ли­лось, я шаг­нул впе­ред и кос­нул­ся мер­ца­ю­щих яче­ек. Они за­ши­пе­ли и на­ча­ли мед­лен­но де­фор­ми­ро­вать­ся. Зна­чит, огонь ра­бо­тал.

Не про­шло и по­лу­ча­са, как мне уда­лось вы­жечь дыру под­хо­дя­ще­го раз­ме­ра. От­сту­пив, я при­дир­чи­во осмот­рел ре­зуль­тат сво­их тру­дов. Жар по­ки­дал мои руки, и вме­сте с ним ухо­ди­ли по­след­ние силы. Даже для того, что­бы про­сто сто­ять, при­хо­ди­лось опи­рать­ся ру­кой о сте­ну дома. О том же, что­бы по­ко­рять в та­ком со­сто­я­нии Мерт­вые зем­ли, не мог­ло быть и речи.

С тру­дом, за­ва­ли­ва­ясь че­рез каж­дые пару ша­гов, я до­та­щил­ся до бли­жай­ших руин. По­след­ним уси­ли­ем втя­нул тело сквозь про­ем внутрь и тут же рух­нул. И мгно­вен­но про­ва­лил­ся в нечто сред­нее меж­ду сном и глу­бо­ким об­мо­ро­ком.

Проснул­ся от­то­го, что лучи жар­ко­го солн­ца, пе­ре­ва­лив­ше­го за со­сед­нюю кры­шу, об­жи­га­ли щеки. Чув­ство­вал я себя снос­но, толь­ко на душе было смут­но и от ра­дост­но­го пред­вку­ше­ния сво­бо­ды не оста­лось и сле­да. Раз­мяв за­ко­сте­нев­шие мыш­цы, я осто­рож­но вы­гля­нул на­ру­жу.

Ка­жет­ся, мое ве­зе­ние за­кон­чи­лось. Нет, пре­сле­до­ва­те­лей вид­но не было, но воз­ле со­здан­но­го раз­ры­ва Сети си­де­ла на кор­точ­ках ка­кая-то фи­гу­ра. Ха­рак­тер­ных осо­бен­но­стей выс­ших я в ней не усмот­рел, так что ско­рее все­го — обыч­ный че­ло­век. Ни­щий обо­рва­нец с увле­че­ни­ем ко­по­шил­ся в тра­ве, дыра в Мерт­вые зем­ли его, по-ви­ди­мо­му, со­всем не пу­га­ла и не ин­те­ре­со­ва­ла. Он что-то бор­мо­тал или на­пе­вал - с та­ко­го рас­сто­я­ния слов разо­брать я не мог, — вы­дер­ги­вая из зем­ли ка­кие-то ко­реш­ки и скла­ды­вая их в по­дол рва­ной ру­ба­хи.

Я ре­шил по­до­ждать, пока он уй­дет, не по­ка­зы­вая сво­е­го при­сут­ствия. На­блю­дал за ним несколь­ко ми­нут, но кар­тин­ка не ме­ня­лась. Что­бы не тра­тить зря вре­ме­ни, ре­шил по­рыс­кать по сво­е­му вре­мен­но­му убе­жи­щу в по­ис­ках чего-ни­будь по­лез­но­го. По­ме­ще­ни­ем явно поль­зо­ва­лись: по­всю­ду ва­лял­ся му­сор и кучи гряз­но­го тря­пья. Пря­мо под про­ва­лом в кры­ше на­хо­ди­лось ко­ст­ро­ви­ще. Раз­во­ро­шив его но­гой, я стал об­ла­да­те­лем об­го­рев­шей ду­бин­ки с тор­ча­щи­ми из нее гвоз­дя­ми. На­гнув­шись, что­бы под­нять на­ход­ку, услы­шал ко­рот­кий, пол­ный боли вопль. Ста­ра­ясь дви­гать­ся как мож­но тише, вер­нул­ся к мо­е­му на­блю­да­тель­но­му по­сту.

Сна­ча­ла я не по­нял, что про­изо­шло. Вме­сто обо­рван­ца в тра­ве ко­по­ши­лась боль­шая урод­ли­вая со­ба­ка. При­гля­дев­шись, я осо­знал, что на со­ба­ку тварь была по­хо­жа лишь от­да­лен­но, но была круп­нее и из буг­ри­стой го­ло­вы тор­ча­ли ко­рот­кие рога, а ры­лась она во­все не в тра­ве. Под мощ­ны­ми ког­ти­сты­ми ла­па­ми ле­жа­ло тело да­веш­не­го обо­рван­ца, от ко­то­ро­го тварь от­ры­ва­ла и жад­но за­гла­ты­ва­ла боль­шие кус­ки. Ка­за­лось, я даже раз­гля­дел на­сла­жде­ние на за­ля­пан­ной кро­вью мор­де.

Я сде­лал шаг на­зад, ста­ра­ясь не ды­шать. И тут в глу­бине дома что-то упа­ло с раз­ры­ва­ю­щим уши гро­хо­том. Зве­рю­га под­ня­ла го­ло­ву и уста­ви­лась на меня. Па­ра­ли­зо­ван­ный ужа­сом, я не мог от­ве­сти от нее взгля­да. По­до­брав­шись, тварь прыг­ну­ла. Оце­пе­не­ние спа­ло, и я по­пя­тил­ся, но тут же спо­ткнул­ся и рух­нул. Злоб­но ска­ля­ща­я­ся мор­да по­яви­лась в про­ло­ме. Я по­удоб­нее пе­ре­хва­тил ду­бин­ку, и, сто­и­ло зве­рю в два прыж­ка на­стичь меня, со всей силы уда­рил его по те­ме­ни. За­пястье вы­вер­ну­лось.

Зверь от­шат­нул­ся, вы­рвав из моих рук един­ствен­ное ору­жие — гвоз­ди за­тря­ли в бу­рой клоч­ко­ва­той шку­ре. Он осо­ло­ве­ло за­мо­тал баш­кой, пы­та­ясь из­ба­вить­ся от неожи­дан­ной по­ме­хи. От­пол­зая все даль­ше, я в то же вре­мя ста­рал­ся со­тво­рить хоть что-то пут­ное. Со­сре­до­та­чи­вать­ся не тре­бо­ва­лось: ад­ре­на­лин — пре­крас­ный спус­ко­вой ры­чаг для моих спо­соб­но­стей. Но вот ого­нек, со­рвав­ший­ся с паль­цев, был столь кро­хот­ным, что мог под­па­лить раз­ве что бу­каш­ку. Тварь его даже не за­ме­ти­ла — она как раз за­кон­чи­ла раз­би­рать­ся с ду­бин­кой и сно­ва прыг­ну­ла.

Мне ни­че­го не оста­ва­лось, кро­ме как от­крыть ей объ­я­тия. Сце­пив­шись, мы по­ка­ти­лись по полу. Зве­рю­га, жа­лоб­но ску­ля, пы­та­лась вы­рвать­ся из коль­ца моих рас­ка­лен­ных рук. Кри­вые ког­ти вспа­ры­ва­ли мне пле­чи, кро­ва­вая слю­на па­да­ла на лоб и щеки. Тварь рез­ко мо­та­ла го­ло­вой. Один из ее ро­гов во­ткнул­ся в ещё неза­жив­шую рану на щеке и за­стрял в ней, а ко­гда я рва­нул­ся, по­ло­ви­ну че­ре­па за­то­пи­ло со­кру­ши­тель­ной бо­лью, а ле­вый глаз по­гру­зил­ся во тьму...

Я пло­хо пом­ню де­та­ли по­сле­ду­ю­щей схват­ки. В ка­кой-то мо­мент подо мной про­ва­лил­ся пол, и я рух­нул вниз, а тварь оста­лась на краю. Я ждал, ко­гда она спрыг­нет, но она лишь ши­пе­ла, не от­ры­вая от меня го­ря­щих глаз. По­том ее гла­за ста­ли осты­вать и остек­ле­не­ли: зве­рю­га сдох­ла. Лишь по­сле это­го я от­полз по­даль­ше и раз­ре­шил себе ску­лить от боли, при­кла­ды­вая мас­су уси­лий, что­бы за­глу­шить пес­ню къер­го, рож­ден­ную оче­ред­ны­ми глот­ка­ми соб­ствен­ной кро­ви.

У меня не было ни ма­лей­ших со­мне­ний, что я ско­ро умру. В чу­жих гряз­ных раз­ва­ли­нах. Было ужас­но обид­но за на­прас­но по­тра­чен­ные уси­лия, за по­ру­шен­ные на­деж­ды, и жал­ко себя до слез.

Два­жды я по­пы­тал­ся встать, но не су­мел даже при­под­нять­ся. То про­ва­ли­вал­ся в го­ря­чее лип­кое за­бы­тье, то вы­ны­ри­вал из него в пол­ную осле­пи­тель­ной боли ре­аль­ность.

Неза­мет­но стем­не­ло, еще одна ночь опу­сти­лась на мир. А по­том я услы­шал шаги, осто­рож­ные и ти­хие, и мяг­кий свет про­бив­шись, сквозь баг­ро­вый су­мрак боли, за­ста­вил меня от­крыть остав­ший­ся це­лым глаз.