Глава 1

…Вес­на во Вла­ди­во­сто­ке – ко­вар­ная и пе­ре­мен­чи­вая. Сол­ныш­ко не очень ча­сто ра­ду­ет теп­лы­ми сво­и­ми при­кос­но­ве­ни­я­ми. Обыч­но, вес­на – это как кон­траст­ный душ – то мо­ро­зец, то теп­ло. Нет обыч­ных звон­ких ка­пе­лей, рых­ло­го, под­та­яв­ше­го сне­га и за­па­ха про­сы­па­ю­щей­ся при­ро­ды, как в дру­гих угол­ках Рос­сии. Но се­год­ня, в ка­нун На­та­ши­но­го дня рож­де­ния, при­ро­да, слов­но опом­нив­шись, за­пу­сти­ла вес­ну на всю ка­туш­ку: в по­го­лу­бев­шем небе си­я­ло солн­це, а со­суль­ки, сви­са­ю­щие с кар­ни­зов и крыш, за­пла­ка­ли хру­сталь­ны­ми кап­ля­ми. И даже та­кой при­выч­ный ве­тер, се­год­ня не веял оке­ан­ским хо­ло­дом, а при­тих, слов­но за­сму­щав­шись, пе­ред на­сту­па­ю­щей вес­ной. На­т­ка си­де­ла за пар­той и, на­мор­щив нос, за­дум­чи­во смот­ре­ла в окно, на свер­ка­ю­щие, слов­но стек­лян­ные, со­суль­ки, в ко­то­рых иг­ра­ли сол­неч­ные лучи. Из­ред­ка, по­доб­но стек­лян­ным бу­си­нам, с со­су­лек ис­кра­ми па­да­ли кап­ли. На­т­ке ка­за­лось, что это при­ро­да счи­та­ет ми­ну­ты до ее дня рож­де­ния, спе­ци­аль­но, по слу­чаю та­ко­го боль­шо­го празд­ни­ка, устро­ив на­сто­я­щий ве­сен­ний день в до­воль­но су­ро­вом ее го­ро­де. На­т­ка вздох­ну­ла и опу­сти­ла взгляд в тет­радь, к за­дач­ке, ко­то­рую ре­шал весь класс.

- Со­ло­вей! – стро­го ска­за­ла пол­ная, очень уют­ная фи­зич­ка Майя Алек­сан­дров­на. Ярко-ры­жие во­ло­сы «Май­юш­ки», как за гла­за, зва­ли ее уче­ни­ки, го­ре­ли на солн­це, как ко­стер. – Мо­жет, ты рас­ска­жешь всем, чего та­ко­го ин­те­рес­но­го, ты уви­де­ла за ок­ном? – Май­юш­ка сер­ди­то све­ла бро­ви. Она очень не лю­би­ла, ко­гда уче­ни­ки за­ни­ма­лись на ее уро­ках чем-то, кро­ме ее обо­жа­е­мой фи­зи­ки.

- Вес­на, Майя Алек­сан­дров­на – про­сто от­ве­ти­ла На­т­ка. – Солн­це све­тит, со­суль­ки та­ять на­ча­ли. Кра­си­во!

- Тебе бы, На­та­лья, сти­хи пи­сать! – усмех­ну­лась Май­юш­ка и тоже взгля­ну­ла в окно, слов­но хо­те­ла убе­дить­ся, что ее не об­ма­ны­ва­ют, и вес­на дей­стви­тель­но на­ча­лась. – Да­вай-ка, Со­ло­вей, к дос­ке и реши за­да­чу! По­хо­же, вес­на ме­ша­ет тебе со­сре­до­то­чить­ся и ре­шить са­мо­сто­я­тель­но, я пра­виль­но по­ни­маю?

На­т­ка по­жа­ла пле­ча­ми и по­шла к дос­ке. Она ли­хо­ра­доч­но со­об­ра­жа­ла, с чего на­чать ре­ше­ние, пока шла по про­хо­ду меж­ду ря­да­ми парт. На­т­ка вста­ла у дос­ки, взя­ла в руку теп­лый, шер­ша­вый ку­со­чек мела и сла­ла пи­сать на дос­ке усло­вия за­да­чи, ко­то­рые дик­то­ва­ла Май­юш­ка. Вдруг, в дверь клас­са по­сту­ча­ли, и, не до­жи­да­ясь, ко­гда кто-то от­ве­тит, в класс во­шел ди­рек­тор шко­лы, Ти­мо­фей Сер­ге­е­вич. Во­об­ще, во Вла­ди­во­сто­ке, боль­шая часть муж­чин, так или ина­че, была свя­за­на с мо­рем. Не был ис­клю­че­ни­ем, и Ти­мо­фей Сер­ге­е­вич. Его лицо, ка­за­лось, на­веч­но за­брон­зо­ве­ло от оке­ан­ско­го солн­ца и со­ле­ных вет­ров, а се­дые пыш­ные усы, за ко­то­рые его уче­ни­ки про­зва­ли «Боц­ман», были с жел­тым от­тен­ком от та­бач­но­го дыма. Ди­рек­тор все­гда хо­дил в тель­няш­ке, под стро­гим тем­но-си­ним ко­стю­мом и в мат­рос­ских бо­тин­ках. Ти­мо­фей Сер­ге­е­вич, ко­гда-то, до­воль­но дав­но, был ки­то­бо­ем и хо­дил на од­ном из су­дов зна­ме­ни­той ки­то­бой­ной фло­ти­лии «Сла­ва». Он был гар­пу­не­ром – стре­лял из гар­пун­ной пуш­ки по ки­там. Но од­наж­ды, гра­на­та, ко­то­рая при­креп­ля­лась к гар­пу­ну, взо­рва­лась еще до того, как гар­пу­нер Ти­мо­фей, вы­стре­лил в кита. Так Ти­мо­фей Сер­ге­е­вич по­лу­чил свою хро­мо­ту и спи­са­ние на бе­рег. Уче­ни­ки шко­лы, по­ба­и­ва­лись Боц­ма­на за кру­той нрав и уме­ние при­ду­мы­вать су­ро­вые, но спра­вед­ли­вые на­ка­за­ния.

Боц­ман во­шел в класс и с друж­ным шу­мом, уче­ни­ки вста­ли, при­вет­ствуя ди­рек­то­ра.

- Са­ди­тесь – мах­нул ру­кой Ти­мо­фей Сер­ге­е­вич и по­смот­рел на На­т­ку.

- Со­ло­вей – ска­зал ди­рек­тор. Это была еще одна его осо­бен­ность – он пом­нил фа­ми­лии, прак­ти­че­ски, всех уче­ни­ков шко­лы. – По­шли со мной! Майя Алек­сан­дров­на, я за­бе­ру уче­ни­цу? Очень важ­ное дело.

- Да, ко­неч­но, Ти­мо­фей Сер­ге­е­вич, – от­ве­ти­ла Май­юш­ка. – Иди, На­та­лья!

На­т­ка по­шла за ди­рек­то­ром, ло­мая го­ло­ву над тем, за что ее вы­зва­ли.

«Уз­нал, что это я по­до­жгла урну воз­ле шко­лы? За­ло­жи­ли, что я по­дра­лась с Ален­кой Грик из вось­мо­го «А»? Или опять, этот про­тив­ный Саш­ка Фе­до­ров, на­жа­ло­вал­ся, что я ему по шее на­да­ва­ла за ко­тен­ка, в ко­то­ро­го он снеж­ка­ми бро­сал?» - пе­ре­би­ра­ла На­т­ка в го­ло­ве свои по­след­ние «по­дви­ги». «А мо­жет, Ро­зоч­ка на­ябед­ни­ча­ла?». Ро­зоч­кой на­зы­ва­ли учи­тель­ни­цу по ан­глий­ско­му язы­ку, Розу Пав­лов­ну, ху­дую, стро­гую жен­щи­ну с неиз­мен­ной «бом­бош­кой» из чер­ных во­лос на за­тыл­ке. Ро­зоч­ка хо­ди­ла в стро­гих ко­стю­мах, дер­жа­лась немно­го над­мен­но и была по­хо­жа на ан­глий­скую леди в том виде, в ка­ком пред­став­ля­ли уче­ни­ки ан­гли­ча­нок – чо­пор­ны­ми, стро­ги­ми и оса­ни­сты­ми. Ро­зоч­ка была класс­ным ру­ко­во­ди­те­лем вось­мо­го «Б», в ко­то­ром учи­лась На­т­ка. «По­ду­ма­ешь, руч­ку ей сло­ма­ла!» - ду­ма­ла На­т­ка. – «Бы­ла бы, дей­стви­тель­но, ка­кая-то руч­ка осо­бен­ная, а эта, из-за обыч­ной руч­ки из Канц­то­ва­ров, за трид­цать пять ко­пе­ек, та­кой крик под­ня­ла! Ну, точ­но, ро­ди­те­лей Боц­ман вы­зо­вет, если из-за Ро­зоч­ки!» При мыс­ли о ро­ди­те­лях, На­т­ка вспом­ни­ла, что ро­ди­те­лей нет дома: отец уехал на даль­ний по­ли­гон, на стрель­бы, и маму взял с со­бой. Отец у На­та­ши, был офи­це­ром – по­гра­нич­ни­ком, ча­сто уез­жал куда-ни­будь по служ­бе. А служ­ба у него была, на за­висть всем – он был спе­ци­а­ли­стом по ору­жию и аму­ни­ции. Маму, он тоже ча­стень­ко брал с со­бой, если была воз­мож­ность. Несколь­ко раз, ез­ди­ла с ними и На­т­ка.

«Сей­час нач­нет­ся!» - с неудо­воль­стви­ем ду­ма­ла На­т­ка. – «Ты же де­воч­ка, Со­ло­вей, де­вуш­ка, точ­нее! Стар­ше­класс­ни­ца! Смот­ри, ка­кая вы­ма­ха­ла неве­ста! Ты же прин­цес­са, Со­ло­вей! А ве­дешь себя, как шпа­на из рай­о­на Пер­во­май­ский!»

- Про­хо­ди, Со­ло­вей! – ска­зал ди­рек­тор, от­кры­вая пе­ред На­т­кей, дверь сво­е­го ка­би­не­та. На­т­ка во­шла в этот страш­ный ка­би­нет и уди­ви­лась, уви­дев, что воз­ле ди­рек­тор­ско­го сто­ла, на сту­ле с крас­ной тка­не­вой обив­кой, на ко­то­рый, обыч­но, Боц­ман уса­жи­вал На­т­ку, преж­де чем от­чи­тать за оче­ред­ные «ху­до­же­ства», си­дел брат отца, тоже во­ен­ный, толь­ко лет­чик – дядя Се­ре­жа. Ко­гда На­т­ка во­шла в ка­би­нет, дядя Се­ре­жа, как-то на­пряг­ся, стран­ны­ми гла­за­ми по­смот­рел На­т­ке в гла­за, встал и взял На­т­ку за руку.

- пой­дем-ка, На­т­ка, до­мой – ска­зал сдав­лен­но, дядя Се­ре­жа.

- Да-да, иди­те, Сер­гей Ми­хай­ло­вич, – ска­зал Боц­ман. – Если что, не вол­нуй­тесь, шко­ла, чем смо­жет, по­мо­жет!

«В чем по­мо­жет?» - по­ду­ма­ла На­т­ка и по­шла за дя­дей Се­ре­жей. Стран­ное дело, на сво­ем УА­Зи­ке, дядя Се­ре­жа, по­ехал не к На­т­ке до­мой, а к себе, на Первую Реч­ку.

- Мы, раз­ве, не до­мой? – спро­си­ла На­т­ка. Она сна­ча­ла по­ду­ма­ла, что отец с ма­мой, вер­ну­лись и по­про­си­ли дядю Се­ре­жу, при­вез­ти ее до­мой, но ока­за­лось, нет.

- Нет, На­т­ка, мы ко мне едем, – Ска­зал дядя Се­ре­жа, не обо­ра­чи­ва­ясь.

На­т­ке по­ка­за­лось, что дядя Се­ре­жа что-то скры­ва­ет от нее и ей ста­ло не по себе. Ка­кая-то тень на лице дяди, ее пу­га­ла и без­от­чет­но, она бо­я­лась того, что хо­тел ей ска­зать дядя Се­ре­жа. Они при­е­ха­ли к кир­пич­ной пя­ти­этаж­ке офи­цер­ско­го об­ще­жи­тия, в ко­то­ром жил дядя Се­ре­жа, мол­ча под­ня­лись по пыль­ной лест­ни­це, к нему в ком­на­ту.

- Са­дись, На­т­ка – ска­зал дядя Се­ре­жа, ука­зы­вая на ди­ван, а сам по­до­шел к сер­ван­ту и до­стал от­ту­да ма­лень­кую, буд­то иг­ру­шеч­ную, бу­ты­лоч­ку вод­ки со смеш­ным на­зва­ни­ем «че­куш­ка». Он зу­ба­ми со­рвал с бу­тыл­ки про­боч­ку из фоль­ги, на­лил вод­ку в кра­си­вый тон­ко­стен­ный ста­кан с крас­ны­ми по­ло­соч­ка­ми по краю, зал­пом вы­пил. Из кар­ма­на ши­не­ли, до­стал крас­ную пач­ку «При­мы», раз­мял си­га­ре­ту паль­ца­ми, при­ку­рил от спич­ки. Ком­на­ту мо­мен­таль­но за­пол­нил та­бач­ный, горь­кий дым. На­т­ка ви­де­ла, по­ни­ма­ла, что дядя Се­ре­жа, го­то­вит­ся ей что-то ска­зать. Необъ­яс­ни­мый страх ско­вал ее. Она си­де­ла на ди­ване, не сво­дя взгля­да с дяди Се­ре­жи, те­ре­бя край чер­но­го школь­но­го фар­ту­ка. На­ко­нец, дядя Се­ре­жа, в упор по­смот­рев на На­т­ку, вздох­нул глу­бо­ко, за­каш­лял­ся от дыма си­га­ре­ты, бро­сил оку­рок в ме­тал­ли­че­скую пе­пель­ни­цу.

- На­т­ка. – ска­зал дядя Се­ре­жа, ка­ким-то чу­жим го­ло­сом. – Тво­их ро­ди­те­лей боль­ше нет!

На­т­ка оце­пе­не­ла. Вол­на ка­ко­го-то хо­лод­но­го ужа­са, про­ка­ти­лась по телу, в ушах за­сту­чал пульс. Пе­ре­хва­ти­ло ды­ха­ние.

- Как это нет? – не же­лая, впро­чем, знать от­вет, ше­по­том спро­си­ла На­т­ка.

- Еха­ли, по­ни­ма­ешь, с по­ли­го­на, а по­го­да, сама ви­дишь! До­ро­га скольз­кая! Вот, отец с управ­ле­ни­ем и не спра­вил­ся! Но ты не ду­май, им даже боль­но не было, вра­чи ска­за­ли, мгно­вен­но по­гиб­ли…

По­гиб­ли! – это сло­во, как обу­хом по го­ло­ве, уда­ри­ло На­т­ку, и она за­мер­ла, не смея по­ве­рить в то, что отца и мамы, боль­ше нет в жи­вых. Отец, боль­шой, силь­ный, с чер­ны­ми рос­кош­ны­ми уса­ми, по­хо­жий на адъ­ютан­та его пре­вос­хо­ди­тель­ства из кино, и мама, то­нень­кая, хруп­кая, на­сто­я­щая ба­ле­ри­на, с ка­ким-то ми­лым, де­ви­чьим ли­цом и негром­ким, неж­ным го­ло­сом. И они по­гиб­ли! На­т­ка даже по­ду­ма­ла, что дядя Се­ре­жа ее об­ма­ны­ва­ет, но взгля­нув на его лицо, по­ня­ла, что это прав­да! Та­кая вот, бо­лез­нен­ная, горь­кая прав­да, от ко­то­рой за­щи­па­ло гла­за, и к гор­лу под­ка­тил­ся ко­мок. На­т­ка сглот­ну­ла, и сле­зы по­ка­ти­лись по ее ще­кам. Но На­т­ка не ста­ла их вы­ти­рать – руки не слу­ша­лись. Ка­за­лось, они мо­гут толь­ко одно – те­ре­бить край чер­но­го школь­но­го фар­ту­ка…

…Отец На­та­ши слу­жил спе­ци­а­ли­стом по во­ору­же­нию и аму­ни­ции. В его ве­де­нии на­хо­ди­лись по­чти все во­ин­ские ча­сти Даль­не­во­сточ­но­го по­гра­нич­но­го окру­га. Это был силь­ный, кра­си­вый, вы­со­кий муж­чи­на, по­вад­ка­ми на­по­ми­нав­ший бе­ло­гвар­дей­ско­го офи­це­ра. И, хоть и был он в зва­нии май­о­ра, дру­зья и неко­то­рые со­слу­жив­цы, на­зы­ва­ли его «штабс-ка­пи­тан», за при­вер­жен­ность та­ким по­ня­ти­ям, как офи­цер­ская честь, пат­ри­о­тизм и лю­бовь к Ро­дине. Май­ор Со­ло­вей, при всей сво­ей твер­до­сти и прин­ци­пи­аль­но­сти на служ­бе, в се­мье был мяг­ким и чут­ким че­ло­ве­ком. Он обо­жал жену и дочь, бук­валь­но рас­тво­ря­ясь в них. Осо­бен­но, ко­неч­но, обо­жал он свою доч­ку, На­т­ку. Если мама, все-таки, ино­гда про­яв­ля­ла ка­кую-то стро­гость, то отец, несо­мнен­но, сво­дил все ее вос­пи­та­тель­ные про­цес­сы на нет. Он вся­че­ски ба­ло­вал На­т­ку, по­та­кал ее ша­ло­стям, ча­стень­ко, даже за­щи­щал ее, ко­гда она в сво­их про­дел­ках, вы­хо­ди­ла за рам­ки. По­это­му, дет­ство у На­та­ши, было свет­лым и без­за­бот­ным. Она очень лю­би­ла сво­их ро­ди­те­лей и очень ими гор­ди­лась. Мама, ра­бо­та­ла во Двор­це пи­о­не­ров и школь­ни­ков, что на Ки­тай­ской ули­це, вела кру­жок баль­но­го тан­ца, в ко­то­рый, есте­ствен­но, хо­ди­ла и На­т­ка. А по­том, по­со­ве­то­вав­шись с от­цом, На­т­ка ста­ла хо­дить и в сек­цию ай­ки­до, в этом же Двор­це, не бро­сая, впро­чем, и тан­цы. Маму очень лю­би­ли ее вос­пи­тан­ни­ки, участ­ни­ки тан­це­валь­но­го ан­сам­бля, на­зы­вая ее «ко­ро­ле­ва Мар­го» за утон­чен­ность ма­нер, ин­тел­ли­гент­ность и цар­ствен­ную осан­ку. И, если у отца, была боль­шая се­мья: брат Сер­гей, сест­ра Оль­га и сест­ра Ва­лен­ти­на, то Мар­га­ри­та Со­ло­вей, была си­ро­той. Вы­рос­ла она в дет­до­ме. С му­жем сво­им, в то вре­мя, бли­ста­тель­ным мо­ло­дым лей­те­нан­том - по­гра­нич­ни­ком, она по­зна­ко­ми­лась, ко­гда учи­лась в хо­рео­гра­фи­че­ском учи­ли­ще, в Пер­ми. Там же, в во­ен­ном учи­ли­ще, учил­ся и бу­ду­щий май­ор Со­ло­вей. Они по­зна­ко­ми­лись в кафе-мо­ро­же­ном, на Ком­со­моль­ском про­спек­те, а по­том, дол­го гу­ля­ли по ве­чер­ней Пер­ми, смот­ре­ли на теп­ло­хо­ды, про­плы­ва­ю­щие по Каме. Они по­лю­би­ли друг дру­га, как в ро­ма­нах, с пер­во­го взгля­да. И, ко­гда лей­те­нант Со­ло­вей, за­со­би­рал­ся на Даль­ний Во­сток, куда за­бро­си­ла его на­чи­нав­ша­я­ся во­ен­ная ка­рье­ра, Мар­га­ри­та Иго­рев­на, в де­ви­че­стве Ива­но­ва, ре­ши­тель­но по­сле­до­ва­ла за ним. Во Вла­ди­во­сто­ке, они и по­же­ни­лись. Вско­ре, во Вла­ди­во­сток, пе­ре­бра­лись и млад­шие сест­ры Вла­ди­ми­ра Со­ло­вья. А брат его, Сер­гей, пе­ре­вел­ся во Вла­ди­во­сток, на­пи­сав ра­порт, так как очень хо­тел слу­жить ря­дом со стар­шим бра­том…

… - Ты, На­т­ка, толь­ко не рас­ки­сай, лад­но? – ска­зал дядя Се­ре­жа, на­лив воду в чай­ник и ста­вя его на элек­тро­плит­ку. – Тебе сей­час, рас­ки­сать ни­как нель­зя. Взрос­леть тебе при­дет­ся, доч­ка. Вот так, де­воч­ка. Ты же дочь во­ен­но­го, офи­цер­ская доч­ка, На­т­ка, так что, сама по­ни­ма­ешь…

- Я не рас­ки­саю, дядя Се­ре­жа – про­шеп­та­ла На­т­ка, удив­ля­ясь, как он мо­жет, в та­кой мо­мент, ста­вить ка­кой-то чай­ник, ду­мать о чем-то, кро­ме того, что отца и мамы, боль­ше нет.

- Зав­тра с то­бой де­ла­ми зай­мем­ся, – ска­зал дядя Се­ре­жа. Тебе как луч­ше, до­мой, или у меня пе­ре­но­чу­ешь?

На­т­ка по­ду­ма­ла о том, что дома все – все, бу­дет на­по­ми­нать ей о ро­ди­те­лях: и ма­ми­ны аль­бо­мы с ри­сун­ка­ми, ко­то­рые, как обыч­но, ле­жат на ее ра­бо­чем сто­ле, и фо­то­гра­фии отца в рам­ках, ви­ся­щие в ком­на­те на сте­нах. Рам­ки эти, отец де­лал сво­и­ми ру­ка­ми. Фо­то­гра­фия, была его ма­лень­кой сла­бо­стью – он сни­мал кра­си­вые даль­не­во­сточ­ные пей­за­жи, а по­том пе­ча­тал фо­то­гра­фии, за­пер­шись в ван­ной, в вол­шеб­ном све­те крас­но­го фо­на­ря. Ино­гда, он брал с со­бой и доч­ку, и На­т­ка за­во­ро­жен­но, как на кол­дов­ство, смот­ре­ла, как на чи­стом ли­сте бу­ма­ги, в крас­ном кол­дов­ском све­те, в ван­ноч­ке, как ей ка­за­лось, с обыч­ной во­дой, на­чи­на­ли про­яв­лять­ся соп­ки, ве­ко­вые елки или оке­ан­ский при­бой. Но уже к пя­то­му клас­су, На­т­ка точ­но зна­ла, что та­кое про­яви­тель и что та­кое фик­саж, зна­ла, чем «У­ни­бро­м», к при­ме­ру, от­ли­ча­ет­ся от «Бром­порт­ре­та», зна­ла, как вы­ста­вить на фо­то­ап­па­ра­те вы­держ­ку и диа­фраг­му, и как пра­виль­но ло­вить нуж­ный кадр. На­т­ке ста­ло страш­но. Она до боли, до слез, не хо­те­ла уви­деть все эти вещи: в при­хо­жей, она точ­но зна­ла, на ве­шал­ке, бу­дет ви­сеть ма­ми­но си­нее паль­то с бе­лым ме­хо­вым во­рот­ни­ком и пор­ту­пея отца, а на кухне, на по­лоч­ке, бу­дет сто­ять боль­шая крас­ная круж­ка, ко­то­рую так лю­бил отец. Там же, на под­окон­ни­ке, сто­ял цве­ток с на­зва­ни­ем, ко­то­рое все­гда сме­ши­ло На­т­ку – Вань­ка Мок­рый. Вань­ка был ма­ми­ным лю­бим­цем, она тща­тель­но за ним уха­жи­ва­ла и ра­до­ва­лась, как де­воч­ка, ко­гда Вань­ка на­чи­нал цве­сти мел­ки­ми ро­зо­ва­ты­ми цве­точ­ка­ми. На­т­ка вспом­ни­ла, как ма­лень­кой, лю­би­ла сли­зы­вать с Вань­ки про­зрач­ные слад­кие ка­пель­ки, би­се­рин­ка­ми бле­стев­шие на тон­ких, как во­лос­ки, зе­ле­ных сте­бель­ках. На­т­ка по­мо­та­ла го­ло­вой.

- Мож­но, я у вас по­бу­ду? – спро­си­ла она.

- Ко­неч­но, На­т­ка, оста­вай­ся! – ска­зал дядя Се­ре­жа. – Я тебе, вон, на рас­кла­душ­ке по­сте­лю, ты уж из­ви­ни, что так, по-во­ен­но­му, без пе­рин. Я по­ни­маю тебя, доч­ка, дома тебе страш­но бу­дет. Так что, да­вай, оста­вай­ся, сей­час чай по­пьем и спать. Утром я тебя рано под­ни­му…

…На­т­ка дол­го не мог­ла уснуть, лежа на скри­пу­чей рас­кла­душ­ке и слу­шая, как ды­шит во сне дядя Се­ре­жа. Она смот­ре­ла в по­то­лок, по ко­то­ро­му ино­гда про­пол­за­ли свет­лые пря­мо­уголь­ни­ки - под ок­на­ми про­ез­жа­ли ма­ши­ны. Там, за ок­ном, про­дол­жа­лась жизнь. Люди, как обыч­но, шли по до­мам, за­кон­чив свои дела, за­жи­га­ли свет в квар­ти­рах, пили чай, смот­ре­ли те­ле­ви­зор. На­т­ка вспом­ни­ла, как она с ро­ди­те­ля­ми, смот­ре­ла те­ле­ви­зор по ве­че­рам, по­сле ужи­на, ко­то­рый го­то­ви­ла мама. Они смот­ре­ли ка­кие-ни­будь филь­мы, в ко­то­рых были чест­ные и бла­го­род­ные глав­ные ге­рои и от­вра­ти­тель­ные, под­лые их про­тив­ни­ки. И отец все­гда ком­мен­ти­ро­вал эти филь­мы. А мама улы­ба­лась, слу­шая, как ее муж, с жа­ром, объ­яс­ня­ет сво­ей доч­ке, по­че­му имен­но так, по­сту­пил по­ло­жи­тель­ный ге­рой и в чем под­лость по­ступ­ков от­ри­ца­тель­ных ге­ро­ев. На­т­ка слу­ша­ла очень вни­ма­тель­но, ста­ра­ясь за­пом­нить, что та­кое «че­сть», «бла­го­род­ство» и «чест­но­сть». А сей­час, На­т­ке ка­за­лось, что весь мир, про­сто не име­ет пра­ва де­лать вид, что ни­че­го не про­изо­шло. Она вдруг вспом­ни­ла, что до ее дня рож­де­ния, оста­лось два дня и ей ста­ло стыд­но, что она мо­жет ду­мать о ка­ких-то празд­ни­ках, ко­гда ро­ди­те­ли ее по­гиб­ли… Имен­но в этот ве­чер, лежа на скри­пу­чей рас­кла­душ­ке, под си­ним сол­дат­ским оде­я­лом с тре­мя чер­ны­ми по­лос­ка­ми, На­т­ка Со­ло­вей, по­сти­га­ла труд­ную на­у­ку взрос­ле­ния, гло­тая горь­кие сле­зы. На­ко­нец, она за­кры­ла гла­за и за­бы­лась тя­же­лым, точ­но бес­па­мят­ство, сном…

…Утром, дядя Се­ре­жа, не стал бу­дить На­т­ку, как обе­щал, а ти­хонь­ко вы­шел куда-то, мяг­ко при­тво­рив дверь. На­т­ка, сквозь сон, слы­ша­ла, как он раз­го­ва­ри­вал с кем-то, в ко­ри­до­ре, а по­том вер­нул­ся и раз­бу­дил На­т­ку, мяг­ко тро­нув за пле­чо.

На­т­ка быст­ро вста­ла, оде­лась, они по­пи­ли чай с бе­лым хле­бом и ма­ли­но­вым ва­ре­ньем, и по­еха­ли на УА­Зи­ке дяди Се­ре­жи, к нему на аэро­дром. Дядя Се­ре­жа ве­лел На­т­ке ждать его в ма­шине, а сам убе­жал куда-то, за во­ро­та сво­ей во­ин­ской ча­сти. По­том, они ез­ди­ли в ка­кое-то учре­жде­ние, от­ку­да дядя Се­ре­жа вер­нул­ся мрач­ным, сер­ди­тым, с ка­ки­ми-то бу­маж­ка­ми. По­том они по­еха­ли в еще одно ме­сто, ко­то­рое очень на­пу­га­ло На­т­ку. Это была ри­ту­аль­ная ма­стер­ская, где они с дя­дей Се­ре­жей, ку­пи­ли два гро­ба. Эти гро­бы, крас­ные, с чер­ны­ми кру­жев­ны­ми обор­ка­ми, очень на­пу­га­ли На­т­ку. Они были страш­ны­ми, эти на­ряд­ные гро­бы. На­т­ка, на­ко­нец, ста­ла с го­ре­чью осо­зна­вать, что ги­бель ро­ди­те­лей – это прав­да. Эти гро­бы, были ве­ще­ствен­ным под­твер­жде­ни­ем этой страш­ной прав­ды. Упла­тив за гро­бы, дядя Се­ре­жа, от­дал рас­по­ря­же­ние двум сол­да­там, ко­то­рые при­е­ха­ли к ма­стер­ской на во­ен­ном ЗИЛе, по­гру­зить гро­бы в гру­зо­вик, а по­том дол­го что-то им объ­яс­нял, стоя воз­ле ка­би­ны ЗИЛа. Сол­да­ты, кив­нув, сбе­га­ли в ма­стер­скую и вско­ре вы­шли от­ту­да, с боль­шим во­ро­хом вен­ков с пласт­мас­со­вы­ми цве­та­ми. По­гру­зив вен­ки в свой ЗИЛ, сол­да­ты уеха­ли. На­т­ке очень не нра­ви­лось то, чем они за­ни­ма­лись с дя­дей Се­ре­жей – эти гро­бы, вен­ки, же­лез­ный па­мят­ник, ко­то­рый они по­гру­зи­ли в ба­гаж­ник УА­Зи­ка, ка­за­лось, опу­ты­ва­ли серд­це На­та­ши, ка­ки­ми-то хо­лод­ны­ми ко­лю­чи­ми про­во­ло­ка­ми, при­чи­няя нестер­пи­мую боль и за­став­ляя пла­кать. На­ко­нец, они при­е­ха­ли к дому На­та­ши, где в боль­шой ком­на­те, на та­бу­рет­ках, сто­я­ли те са­мые гро­бы.

На­т­ка ис­пу­ган­но за­гля­ну­ла в квар­ти­ру. В при­хо­жей, как она и ожи­да­ла, ви­се­ло ма­ми­но паль­то и пор­ту­пея отца. На­т­ка за­гля­ну­ла в ком­на­ту, и при виде гро­бов, у нее оста­но­ви­лось серд­це. Она по­ня­ла, кого она уви­дит в этих на­ряд­ных де­ре­вян­ных ящи­ках. С тру­дом сту­пая на ват­ных но­гах, На­т­ка по­до­шла к гро­бам. И если до этой се­кун­ды, все про­ис­хо­дя­щее, ка­за­лось ей неправ­дой, ка­ким-то злым розыг­ры­шем, то сей­час, уви­дев блед­ные, вос­ко­вые, и ка­кие-то чу­жие, лица ро­ди­те­лей, с бес­цвет­ны­ми гу­ба­ми и пер­га­мент­ны­ми за­кры­ты­ми ве­ка­ми, На­т­ке ста­ло дур­но. За­кру­жи­лась го­ло­ва и все ее есте­ство, от­ка­зы­ва­лось ве­рить в то, что ви­дят ее гла­за. Ре­аль­ность про­ис­хо­дя­ще­го, об­ру­ши­лась на нее со всей тя­же­стью. На­т­ка сполз­ла по стене на пол и услы­ша­ла, как ря­дом кто-то страш­но кри­чит, за­вы­вая. Че­рез несколь­ко се­кунд, она по­ня­ла, что кри­ча­ла и за­вы­ва­ла она сама…

…А по­том было Лес­ное клад­би­ще. На­т­ка, как в ту­мане, смот­ре­ла на две све­жие мо­ги­лы и хол­ми­ки зем­ли ря­дом с ними, так по­хо­жие на куч­ки соли с пер­цем. У мо­гил сто­я­ла ше­рен­га сол­дат – по­гра­нич­ни­ков, с ав­то­ма­та­ми за пле­ча­ми. На­т­ка не ве­ри­ла, что все это про­ис­хо­дит на са­мом деле и что со­всем ско­ро, ее ро­ди­те­лей, опу­стят в эти гряз­ные ямы и за­ро­ют этой чер­ной, пе­ре­ме­шан­ной со сне­гом, зем­лей. На­все­гда… На­т­ку боль­но уко­лол смысл это­го страш­но­го сло­ва. У гро­бов, по­яв­ля­лись ка­кие-то люди, что-то го­во­ри­ли, но На­т­ка не слу­ша­ла их. Она бо­ро­лась с ярост­ным же­ла­ни­ем, про­гнать и этих лю­дей, и этих сол­дат с ав­то­ма­та­ми, что­бы они, на­ко­нец, смог­ли пой­ти до­мой, по­ужи­нать, а по­том смот­реть ка­кой-ни­будь фильм, где бла­го­род­ные ге­рои по­беж­да­ют под­ле­цов и него­дя­ев. Но На­т­ка зна­ла, что та­ко­го уже не бу­дет. Не бу­дет ни­ко­гда… Имен­но в этот мо­мент, стоя у двух мо­гил и не об­ра­щая вни­ма­ния на лип­кие хло­пья сне­га, ко­то­ры­ми ве­тер ста­рал­ся за­ле­пить ей лицо, На­т­ка по­стиг­ла ещё один тя­же­лый урок, урок сво­е­го взрос­ле­ния… На­ко­нец, сол­да­ты ста­ли за­ко­ла­чи­вать гро­бы гвоз­дя­ми, и каж­дый удар их мо­лот­ков слов­но уби­вал в На­т­ке ра­дость и сча­стье. Гро­бы опу­сти­ли в мо­ги­лы и люди ста­ли бро­сать на них гор­сти мерз­лой зем­ли. Ком­ки гря­зи, с от­вра­ти­тель­ным зву­ком, ба­ра­ба­ни­ли по крыш­кам гро­бов. Бро­си­ла свои гор­сти и На­т­ка. Не до­ждав­шись страш­но­го зву­ка, она по­ду­ма­ла вдруг, что ее ком­ки мок­рой мерз­лой зем­ли, уле­те­ли пря­ми­ком на тот свет, туда, в под­зем­ное цар­ство мерт­вых, куда сей­час от­прав­ля­лись ее ро­ди­те­ли. От­прав­ля­лись на­все­гда… Сол­да­ты с ав­то­ма­та­ми, сно­ва по­стро­ив­шись, три­жды дали залп в небо. Это были по­след­ние зву­ки это­го дня, ко­то­рые на­все­гда вре­за­лись в па­мять На­т­ке. Имен­но эти зал­пы из ав­то­ма­тов воз­ве­сти­ли же­сто­ко­му и рав­но­душ­но­му миру, что На­т­ка Со­ло­вей ста­ла взрос­лой на по­ро­ге сво­е­го шест­на­дца­ти­ле­тия… На­все­гда…

…А по­том были по­мин­ки, ко­то­рые дядя Се­ре­жа ор­га­ни­зо­вал в офи­цер­ской сто­ло­вой во­ин­ской ча­сти, в ко­то­рой слу­жил отец. Люди, мно­гих из ко­то­рых, На­т­ка ви­де­ла в пер­вый раз в жиз­ни, вста­ва­ли, го­во­ри­ли ка­кие-то сло­ва, но смысл этих ре­чей усколь­зал от На­т­ки – она чув­ство­ва­ла себя очень устав­шей, ка­кой-то слом­лен­ной и раз­би­той. Она без­участ­но си­де­ла за сто­лом, от­ре­шен­но раз­гля­ды­вая лю­дей, ко­то­рые ели, пили, ку­ри­ли, о чем-то ти­хонь­ко раз­го­ва­ри­ва­ли. Во­круг сто­ял звон по­су­ды, звя­ка­нье ло­жек и ви­лок о та­рел­ки. На­т­ка сно­ва уди­ви­лась, как мо­гут люди, в та­кой день, спо­кой­но есть и пить вод­ку, ко­гда мир опу­стел. В па­мять На­та­ши, вре­за­лась стай­ка то­нень­ких изящ­ных де­во­чек в чер­ных пла­тьях – это при­шел на по­хо­ро­ны ма­мин тан­це­валь­ный ан­самбль. На­т­ка смот­ре­ла на этих де­во­чек, воз­му­щен­но ду­мая о том, как они, на­вер­ное, на­ря­жа­лись в эти кра­си­вые, пусть и чер­ные пла­тья, под­би­рая, на­вер­ня­ка, к ним туфли, кра­си­лись, каж­дая, пе­ред зер­ка­лом у себя дома. И ей ка­за­лось, что люди про­сто не име­ют пра­ва на по­все­днев­ную жизнь, ко­гда та­кие пре­крас­ные люди ушли из жиз­ни. На ли­цах де­во­чек из ан­сам­бля были чер­ные по­те­ки от туши для рес­ниц, они пла­ка­ли. И, со­вер­шен­но не к ме­сту, На­т­ка вдруг по­ду­ма­ла о том, что и ей, нуж­но было на­деть чер­ное стро­гое пла­тье и на­кра­сить гла­за, что­бы хо­дить сей­час, как по­ло­же­но, в чер­ном пла­тье, а не в школь­ной фор­ме и с чер­ны­ми по­те­ка­ми на ще­ках…

…По­сле по­ми­нок дядя Се­ре­жа от­вез На­т­ку до­мой. Дома было тихо и как-то очень хо­лод­но. На­т­ка про­шла, не сни­мая обу­ви, в ком­на­ту и села на ди­ван. Вот на этом ди­ване, с тем­но-зе­ле­ной обив­кой с жел­ты­ми узо­ра­ми, каж­дый ве­чер и смот­ре­ли они те­ле­ви­зор. Те­ле­ви­зор сто­ял на сво­ем ме­сте, с за­ве­шан­ным ка­ким-то чер­ным плат­ком экра­ном. Чер­ны­ми тряп­ка­ми были за­кры­ты и все зер­ка­ла в доме. Дядя Се­ре­жа хо­зяй­ни­чал на кухне, разо­гре­вая ка­кую-то еду – ви­ди­мо, что-то оста­лось от по­ми­нок. Он по­звал На­т­ку за стол. На­т­ка мол­ча по­ви­но­ва­лась, села за стол, гля­дя на та­рел­ки с едой. Есть ей со­вер­шен­но не хо­те­лось. На окне сто­ял Вань­ка Мок­рый, усы­пан­ный на­бряк­ши­ми бу­то­на­ми. Дядя Се­ре­жа все уго­ва­ри­вал На­т­ку по­есть, но та толь­ко мо­та­ла го­ло­вой. На­ко­нец, она вста­ла, по­до­шла к де­ре­вян­ной по­лоч­ке, ко­то­рую отец де­лал сам, сня­ла с пол­ки крас­ную боль­шую круж­ку, ска­зав ти­хонь­ко дяде Се­ре­же, что чай она, по­жа­луй, по­пьет. На­т­ка по­ста­ви­ла круж­ку на стол, дядя Се­ре­жа за­су­е­тил­ся с чай­ни­ком и вдруг, неча­ян­но, лок­тем, смах­нул круж­ку на пол. Та раз­ле­те­лась на мил­ли­он оскол­ков. На­т­ка, уви­дев это, вдруг по­чув­ство­ва­ла та­кую нестер­пи­мую боль в гру­ди, что села на пол, сре­ди этих крас­но-бе­лых оскол­ков, ста­ла со­би­рать их в ла­донь, от­чет­ли­во по­ни­мая, что уже ни­че­го не ис­пра­вить, ни с этой крас­ной круж­кой, ни с ее жиз­нью. Не ис­пра­вить ни­ко­гда… Она си­де­ла на кухне, на полу, дер­жа­ла в руке оскол­ки круж­ки и ры­да­ла, по-ба­бьи, в го­лос, ка­ким-то угол­ком со­зна­ния, по­ни­мая, что она очень некра­си­во сей­час кри­вит рот, из ко­то­ро­го, на­туж­но, вы­ле­та­ли за­вы­ва­ния. На­т­ка ры­да­ла, и вме­сте со сле­за­ми, ухо­дил от нее этот страш­ный день по­хо­рон ее ро­ди­те­лей. Ухо­дил на­все­гда…