Пролог: Яичница как способ перемещения между мирами

Меня зо­вут Ан­тон, мне два­дцать пять, и я как бы это ска­зать — по­вар. По край­ней мере я так себя на­зы­ваю.

И если по­ду­мать, что это сло­во во­об­ще при­ме­ни­мо к че­ло­ве­ку, ко­то­рый толь­ко что уро­нил бе­кон мимо ско­во­ро­ды, на ко­то­рой он его жа­рил, по­до­брал его, ду­нул, про­тёр о фар­тук и недол­го ду­мая всё-таки за­пих­нул об­рат­но. Бе­кон жа­лоб­но за­ши­пел — тоже, ви­дать, не очень рад та­ко­му по­во­ро­ту.

За ок­ном ти­по­вой за­бе­га­лов­ки с вы­вес­кой «У дяди Бо­ри» се­рое мос­ков­ское утро от­мы­ва­ло тро­туа­ры мел­ким мо­ро­ся­щим до­ждём. Внут­ри же пах­ло де­шё­вым кофе, под­го­рев­шим мас­лом и без­на­дё­гой. Я в од­ной руке ло­пат­ка, в дру­гой — те­ле­фон с но­во­стью об оче­ред­ном по­до­ро­жа­нии яиц.

— Так, — пе­ре­во­ра­чи­ваю яич­ни­цу ле­ни­вым взма­хом. Жел­ток, ко­неч­но, ло­па­ет­ся и рас­те­ка­ет­ся жёл­той лу­жей. — Ше­девр ага. На­зо­вём это «Яй­цо-па­шот в сти­ле кан­три».

— Эй, лю­без­ный! — гарк­ну­ли от­ку­да-то из зала.

За сто­ли­ком си­дел му­жик. Ти­пич­ный та­кой: крас­ный нос, те­ло­грей­ка, взгляд че­ло­ве­ка, при­вык­ше­го, что мир ему дол­жен, но по­че­му-то не от­да­ёт.

— Мне яич­ни­цу. С бе­ко­ном. Чтоб жел­ток жид­кий, бе­лок схва­тив­ший­ся, но не ре­зи­но­вый. Сде­ла­ешь?

— Сде­ла­ем, — ки­ваю, не от­ры­ва­ясь от экра­на. — Как не сде­лать.

Бе­кон, слов­но по­чу­яв мою неком­пе­тент­ность, со­скаль­зы­ва­ет и шлё­па­ет­ся опять пря­мо на гряз­ную пли­ту. Сла­ва богу хотя бы не на пол. Бро­саю быст­рый взгляд на му­жи­ка — не смот­рит, про­нес­ло. Под­цеп­ляю бе­кон ло­пат­кой, сду­ваю пы­лин­ку (или это был му­ра­вей? неваж­но) и воз­вра­щаю об­рат­но, мыс­лен­но при­ме­нив Пра­ви­ло трёх се­кунд.

— Вот так рож­да­ют­ся ше­дев­ры. Или саль­мо­нел­ла. Одно из двух.

Го­тов­ка в за­ку­соч­ной «У дяди Бо­ри» — тре­тья ра­бо­та за год. До это­го гру­зил ме­бель (спи­на от­ва­ли­лась), тор­го­вал чех­ла­ми (на­учил­ся нена­ви­деть фра­зу «как в про­шлый раз, толь­ко де­шев­ле»). Дядя Боря взял из жа­ло­сти. Или по­то­му, что со­гла­сил­ся на зар­пла­ту ниже ми­ни­маль­ной. Ско­рее вто­рое.

Че­рез пять ми­нут та­рел­ка пе­ред му­жи­ком. Вы­гля­дит как еда. Если осо­бо не при­смат­ри­вать­ся.

Му­жик ты­ка­ет вил­кой, жуёт. Лицо при­об­ре­та­ет вы­ра­же­ние фи­ло­со­фа, по­знав­ше­го эк­зи­стен­ци­аль­ную тос­ку.

— Это что, а? — Гла­за в гла­за.

— Яич­ни­ца с бе­ко­ном. По-на­ше­му, по-брат­ски. Как вы и хо­те­ли.

Пе­ре­во­ра­чи­ва­ет ку­сок вил­кой. И тут мы оба ви­дим ЭТО! На ниж­ней сто­роне, впи­тав­шись в жир, ле­жит муха. Круп­ная, на­воз­ная, с зе­лё­ным от­ли­вом. Вы­гля­дит так, буд­то при­шла не про­сто уме­реть, а сде­лать это как мож­но эф­фект­ней.

Па­у­за. Дождь за ок­ном, ка­жет­ся, тоже за­та­ил ды­ха­ние.

— Это… — на­чи­на­ет му­жик.

— Это не муха, — пе­ре­би­ваю мак­си­маль­но уве­рен­ным то­ном. — Это до­пол­ни­тель­ный бе­лок. Бес­плат­но. Ак­ция: «Съешь муху — по­лу­чишь пор­цию кар­мы». Сей­час в Ев­ро­пе мод­но есть на­се­ко­мых. Эко­ло­гич­но, бел­ко­во, и мухи не бьют ко­пы­та­ми. Как-то так.

Му­жик мед­лен­но баг­ро­ве­ет. Лицо на­ли­ва­ет­ся кро­вью так быст­ро, что я бо­юсь: его хва­тит удар пря­мо здесь. А мне по­том за него от­ве­чай. Мне оно надо, нет не надо от сло­ва со­всем.

— Ты… — хри­пит он, угро­жа­ю­ще под­ни­ма­ясь из-за сто­ла.

— Дядя Боря! — ору, пя­тясь. — Дядя Боря, тут кли­ент хо­чет вы­ра­зить осо­бую бла­го­дар­ность лич­но!

Дядя Боря вы­ле­та­ет из под­соб­ки с гра­ци­ей разъ­ярён­но­го бе­ге­мо­та. Ему даже объ­яс­нять не надо.

— Ан­тон! — Го­лос не пред­ве­ща­ет добра.

— Дядя Боря, я всё объ­яс­ню…

— За­ткнись, недо­умок. — Сры­ва­ет с меня фар­тук, пу­го­ви­ца от­ле­та­ет и звя­ка­ет где-то под сто­лом. Фар­тук ле­тит в лицо. — Уби­рай­ся. Чтоб духу тво­е­го тут не было.

Суёт в руку мя­тую ку­пю­ру — рас­чёт за две неде­ли — и вы­тал­ки­ва­ет за дверь. Хо­ро­шо хоть не пнул под зад на­по­сле­док.

Дверь хло­па­ет. Дождь тут же при­ни­ма­ет­ся по­ли­вать с удво­ен­ной си­лой, при­со­еди­ня­ясь к об­ще­му мне­нию.

Пле­тусь вдоль до­ро­ги, пи­ная пу­стую пив­ную бан­ку. Бан­ка гре­мит, от­би­вая ритм по­хо­рон­но­го мар­ша.

— Опять два­дцать пять. Тре­тья ра­бо­та за год. Мо­жет, прав­да об­рат­но в груз­чи­ки? Там хоть мухи ка­рье­ру не пор­тят.

В ларь­ке у мет­ро по­ку­паю на­бор хо­ло­стя­ка: пиво, пач­ку ма­ка­рон, бан­ку ту­шён­ки, от ко­то­рой за вер­сту ра­зит «на­сто­я­щим мя­со­м», и пол­бу­хан­ки чёрст­во­го хле­ба. День­ги тают. В кар­мане бря­ка­ет ме­лочь на про­езд, но ехать неку­да. До дома и так дой­ду неда­ле­ко.

Моя «к­вар­ти­ра-сту­ди­я» в па­нель­ной де­вя­ти­этаж­ке, ко­то­рую жиль­цы лас­ко­во зо­вут «бун­кер». Лифт не ра­бо­та­ет с на­ча­ла пан­де­мии, и, судя по за­па­ху, там кто-то умер, раз­ло­жил­ся и ре­а­би­ли­ти­ро­вал­ся. На чет­вёр­тый этаж пеш­ком, бу­тыл­ка в па­ке­те по­звя­ки­ва­ет в такт ша­гам.

Дверь от­кры­ваю но­гой. Внут­ри гряз­но, пу­сто, пах­нет чем угод­но, но не чи­сто­той и све­же­стью, на­при­мер вче­раш­ни­ми нос­ка­ми — они, ка­жет­ся, на­ча­ли жить сво­ей жиз­нью и стро­ят пла­ны на за­во­е­ва­ние мира, ну или для на­ча­ла это­го по­ме­ще­ния. Круж­ка с чаем на сто­ле, внут­ри пле­сень, до­стой­ная до­ку­мен­тал­ки на National Geographic.

Бро­саю па­кет на пол, на­сту­паю, ма­те­рюсь, пе­ре­кла­ды­ваю на та­бу­рет­ку. Под­хо­жу к пли­те. Сре­ди гор немы­той по­су­ды си­рот­ли­во сто­ит ста­рая чу­гун­ная ско­во­ро­да. Тя­жё­лая, чёр­ная, с об­лу­пив­шей­ся эма­лью. Ба­буш­ки­на.

Беру её в руки. Чу­гун при­ят­но хо­ло­дит ла­до­ни. И вдруг…

…я не в сво­ей гряз­ной квар­ти­ре. Я на ма­лень­кой кухне, пах­нет пи­рож­ка­ми и хлор­кой. За ок­ном — лето, сол­неч­ные зай­чи­ки пры­га­ют по ли­но­ле­уму. Ба­буш­ка у пли­ты. В цве­точ­ном ха­ла­те, се­дые во­ло­сы со­бра­ны в пу­чок.

Я ма­лень­кий. Стою на та­бу­рет­ке, пы­та­ясь за­гля­нуть за пле­чо ба­буш­ки на ско­во­ро­ду.

— Глав­ное, Ан­то­ша, не то­ро­пись. — Го­лос тёп­лый, как тот зай­чик. — Яйцо оно неж­ное. Лю­бит лас­ку. Его нель­зя бить, как вра­га, его уго­ва­ри­вать надо.

Лов­ко раз­би­ва­ет яйцо од­ной ру­кой — жел­ток па­да­ет ров­ной кап­лей. Бе­лок схва­ты­ва­ет­ся по кра­ям, пу­зы­рит­ся.

— И соли чуть-чуть, са­мую ма­лость. — Ще­пот­ка соли сып­лет­ся свер­ху, слов­но ма­ги­че­ский ри­ту­ал. — А глав­ное — с ду­шой. То­гда вкус­но бу­дет. По­нял?

Ки­ваю, но взгляд уже при­кле­ил­ся к те­ле­ви­зо­ру в ком­на­те — там «С­по­кой­ной ночи, ма­лы­ши».

Ба­буш­ка за­ме­ча­ет, груст­но улы­ба­ет­ся, гла­дит по го­ло­ве шер­ша­вой ла­до­нью.

— Иди уже, Хрю­ша важ­нее. По­том до­ешь. Глав­ное, не за­бы­вай: с ду­шой го­то­вить надо. С ду­шой.

Кар­тин­ка рас­сы­па­ет­ся. Я сно­ва стою в сво­ей гряз­ной сту­дии. За ок­ном дождь, кто-то опять та­ра­ба­нит по ба­та­рее.

— Эх, ба­бу­ля. — Го­лос пре­да­тель­ски дро­жит. — Не на­учи­ла ты меня глав­но­му. Души, что ли, не вло­жи­ла?

Сую ско­во­ро­ду под мыш­ку, плю­ха­юсь на про­дав­лен­ный ди­ван — тот из­да­ёт звук пред­смерт­но­го хри­па ка­ко­го-то зве­ря. Вклю­чаю те­лик. Там звёз­ды шоу-биз­не­са учат­ся го­то­вить. У них всё так лег­ко и кра­си­во по­лу­ча­ет­ся.

— Ага. У них про­дю­се­ры за кад­ром кот­ле­ты жа­рят, а они про­сто улы­ба­ют­ся. И мухи им в та­рел­ки точ­но не па­да­ют — зна­ют, что с звёз­да­ми шут­ки пло­хи.

От­кры­ваю ту­шён­ку. Пах­нет со­ба­чьим кор­мом. Про­бую — вы­плё­вы­ваю об­рат­но в бан­ку, точ­но со­ба­чий корм.

— Лад­но. Сам себе яич­ни­цу сде­лаю. На этот раз по­ста­ра­юсь, чест­ную. В честь ба­буш­ки.

Бре­ду на кух­ню, лью мас­ло на ба­буш­ки­ну ско­во­ро­ду, грею. Пока гре­ет­ся, успе­ваю до­пить пиво, про­ли­стать лен­ту (там всё опять пло­хо) и даже умуд­рил­ся два­жды мыс­лен­но по­слать всех быв­ших на­чаль­ни­ков в да­лё­кие края и глу­бо­кие моря.

Мас­ло ды­мит­ся. Раз­би­ваю яйца. Ши­пят как-то вяло, без осо­бо­го эн­ту­зи­аз­ма. Ме­шаю ло­пат­кой, пре­вра­щая всё в ме­си­во, солю щед­ро (ба­буш­ка го­во­ри­ла «чуть-чуть», но я лю­бил по­яд­ре­нее). От­вле­ка­юсь на ка­кую-то ерун­ду, по­то­му ещё раз сы­па­нул соли, от того, что вы­ле­те­ло из го­ло­вы, со­лил или нет.

Че­рез несколь­ко ми­нут на ско­во­ро­де нечто ре­зи­но­вое, под­го­рев­шее по кра­ям и сы­рое в се­ре­дине, это еще надо было умуд­рить­ся — ку­ли­нар­ный Фран­кен­штейн. Про­бую — ни­как. Пу­сто. Как буд­то кар­тон, по­ле­жав­ший в мас­ле.

— Да ну тебя, к чер­ту всё. — Швыр­нул вил­ку в ра­ко­ви­ну.

Воз­вра­ща­юсь в ком­на­ту, став­лю ско­во­ро­ду на пол (утром по­мою), па­даю на ди­ван. В ро­зет­ке за те­ле­ви­зо­ром что-то ис­крит, а сле­дом поды­ма­ет­ся ды­мок. Ста­рый «Ре­кор­д» тре­щит, по экра­ну по­ло­сы.

— Да что ж ты…!

Под­хо­жу к ро­зет­ке. Вижу та­кую неуте­ши­тель­ную кар­ти­ну. Про­вод бол­та­ет­ся, ого­лён­ные кон­так­ты свер­ка­ют си­ни­ми ис­кра­ми. Надо вы­дер­нуть вил­ку. Даже не за­ду­мы­ва­ясь тяну руку. Мок­рую. По­сле того как по­мыл руки на кухне.

В го­ло­ве, как на­смеш­ка, ба­буш­кин го­лос: «Глав­ное, Ан­то­ша, не то­ро­пись».

— А, про­не­сёт. — Дёр­гаю за про­вод.

Удар вы­шел знат­ный. Швы­ря­ет на пол, пе­ред гла­за­ми все цве­та ра­ду­ги и ещё па­роч­ка, ко­то­рых в при­ро­де во­об­ще вро­де не су­ще­ству­ет. В ушах зве­нит, сквозь звон до­но­сит­ся вро­де бы го­лос ба­буш­ки: «Ну вот, до­иг­рал­ся, бал­бес».

По­след­няя мысль пе­ред тем­но­той на удив­ле­ние спо­кой­на:

«Ну вот. Даже сдох­нуть нор­маль­но не могу. Ба­буш­ка, я иду… На­де­юсь, там кор­мят луч­ше, пи­рож­ка­ми, на­при­мер. И ро­зет­ки у них с за­зем­ле­ни­е­м».

Со­зна­ние воз­вра­ща­лось кус­ка­ми.

Сна­ча­ла — за­пах. Так во­ня­ет толь­ко на по­мой­ке в жар­кий день, ко­гда ком­му­наль­щи­ки ба­сту­ют. Слад­ко­ва­то-гни­лост­ная вонь, от ко­то­рой сво­дит зубы, и вы­во­ра­чи­ва­ет же­лу­док.

Сле­дом — звук. Треск ко­ст­ра.

На­ко­нец — ося­за­ние. Под го­ло­вой что-то мокрое, про­тив­ное. Лежу ли­цом в гря­зи, как не за­дох­нул­ся не знаю.

— А-а-ап­чхи! — Чи­хаю и сра­зу же за­каш­ли­ва­юсь.

При­под­ни­ма­юсь, сплё­вы­ваю зем­лю. От­кры­ваю гла­за.

Надо мной чу­жое небо. Не се­рое как в Москве, а ярко-го­лу­бое, с ли­ло­вым от­ли­вом по кра­ям. Солн­це пе­чёт зло, сра­зу об­жи­га­ет, непри­кры­тые участ­ки тела.

Са­жусь, огля­ды­ва­юсь.

Сижу в при­до­рож­ной ка­на­ве, по­рос­шей бу­рья­ном. Ря­дом, мет­рах в пяти, ко­стёр. На ко­ст­ре, на ржа­вой тре­но­ге, ви­сит… кто бы по­ду­мал МОЯ ско­во­ро­да. Ба­буш­ки­на. А в ней ды­мит­ся та са­мая яич­ни­ца, пре­вра­тив­ша­я­ся в чёр­ный бри­кет.

— Ну, блин. — Вы­ды­хаю. — Яич­ни­ца умер­ла вме­сте со мной и по­па­ла, а куда, соб­ствен­но, мы по­па­ли?

Кое-как вы­пол­заю из ка­на­вы. Ря­дом с ко­стром ва­ля­ет­ся мой рюк­зак. Ста­рый, ар­мей­ский, ещё с тур­по­хо­дов. Со­всем за­был про него! Ви­ди­мо, ко­гда шан­да­рах­ну­ло, я ка­ким-то чу­дом ухва­тил­ся за лям­ку, и мы уле­те­ли вме­сте. Нет, я так ма­нья­ком ка­ким-то ста­ну. Убил яич­ни­цу, убил­ся сам, да ещё и рюк­зак за со­бой ута­щил. Всё это ди­а­гноз.

Са­жусь на тра­ву, осмат­ри­ваю себя. Руки-ноги целы, го­ло­ва на ме­сте (вро­де), толь­ко по­ба­ли­ва­ет чут­ка. И тут до меня до­хо­дит.

— Стоп, — го­во­рю вслух. — Я же толь­ко что был в сво­ей квар­ти­ре. Дёр­нул ро­зет­ку. Был удар. Тем­но­та. А те­перь я здесь. Зна­чит… Нет, кро­ме шу­ток. Да не мо­жет быть.

Па­у­за. Осо­зна­ние на­кры­ва­ет, как тот са­мый удар то­ком, толь­ко мед­лен­нее и про­тив­нее.

— Я всё-таки умер? — шеп­чу. — Я ре­аль­но умер? Вот так тупо? Из-за ро­зет­ки?

Огля­ды­ваю ка­на­ву, ко­стёр, чу­жое небо.

— И это за­гроб­ная жизнь? Ка­на­ва, вонь и моя соб­ствен­ная ско­во­ро­да с при­го­рев­шей яич­ни­цей? Где об­ла­ка, где арфы, где ба­буш­ка с пи­рож­ка­ми, ау? Если это всё же ад, где, в кон­це кон­цов, чер­ти с ви­ла­ми? Я что, недо­ста­точ­но пло­хо жил, что­бы по­пасть даже в ад?

Тут я за­ме­чаю, что ря­дом с рюк­за­ком ва­ля­ет­ся тол­стен­ная кни­га в ко­жа­ном пе­ре­плё­те, с ме­тал­ли­че­ски­ми угол­ка­ми. Кожа ста­рая, по­трес­кав­ша­я­ся, но чув­ству­ет­ся — вещь древ­няя и на­вер­ня­ка до­ро­гая. Кни­га рас­кры­та, стра­ни­цы жел­то­ва­тые, чуть све­тят­ся из­нут­ри.

«Мог бы и по­веж­ли­вее, бал­бес — раз­да­ёт­ся го­лос пря­мо в го­ло­ве. — Не в аду ты, ну и не в раю так ска­зать. Хотя как знать, как знать. В дру­гом мире ты паря. По­вез­ло, счи­тай».

Про­во­жу паль­цем по стра­ни­це. Бук­вы ше­ве­лят­ся, плы­вут, скла­ды­ва­ют­ся в сло­ва.

«Ну и во­ня­ет от тебя. По­вар, на­зы­ва­ет­ся! Доб­ро по­жа­ло­вать в дерь­мо­вый для тебя мир, лен­тяй. Я — Ко­декс Го­ло­да. Бу­дешь ра­бо­тать и го­то­вить чест­но — вы­жи­вешь. Бу­дешь хал­ту­рить, юлить, об­ма­ны­вать — сдох­нешь. Здесь за та­кое по го­лов­ке не по­гла­дят, а сра­зу от­ре­за­ют то, чем хал­ту­рил. Обыч­но руки. Ино­гда го­ло­ву, если хал­ту­ра осо­бо во­пи­ю­щая. А за неко­то­рые осо­бые слу­чаи… М-м… Хотя о чём это я? Не надо пока тебе это­го».

Ро­няю от воз­му­ще­ния и немно­го ис­пу­га кни­гу. Она шлё­па­ет­ся в тра­ву, оби­жен­но сверк­нув стра­ни­ца­ми. Та­ра­щусь на неё, в го­ло­ве каша.

— По­вез­ло, го­во­ришь? — Вска­ки­ваю. — Меня уби­ло то­ком, я оч­нул­ся в ка­на­ве, от меня во­ня­ет так, что нос сво­ра­чи­ва­ет­ся, и это ты на­зы­ва­ешь ве­зе­ни­ем?

Под­ни­маю кни­гу. От­кры­ваю. Текст ока­зы­ва­ет­ся уже длин­нее:

«А ты хо­тел в мор­ге оч­нуть­ся? С бир­кой на паль­це ноги? Или сра­зу в кот­ле с греш­ни­ка­ми? Рас­слабь­ся. Ты жив. Бо­лее-ме­нее. А это уже ка­кой-ни­ка­кой про­грес­с».

— Жив? Я в дру­гом мире! С го­во­ря­щей мать его кни­гой! Это, по-тво­е­му, нор­маль­но?

«Для это­го мира — нор­маль­но. Для тебя — ми­лок хо­чешь не хо­чешь, а при­дёт­ся при­вы­кать».

Са­жусь об­рат­но на тра­ву, с вне­зап­но проснув­шим­ся ин­те­ре­сом рас­смат­ри­ваю кни­гу. Пе­ре­чи­ты­ваю над­пись. По­том ещё раз.

— Слу­шай, — го­во­рю, че­рез ка­кое-то вре­мя. — А ты чего это вы­ра­жа­ешь­ся как гоп­ник со спаль­но­го рай­о­на? Ты же вро­де как древ­ний ар­те­факт. Ма­ги­че­ский. Там, на­вер­ное, по­ло­же­но го­во­рить вы­со­ким сти­лем, «ви­ти­е­ва­то ве­щать», а ты — «во­ня­ет», «дерь­мо­вый мир», «до­хо­дя­га».

Кни­га за­мол­ка­ет на се­кун­ду. По­том на стра­ни­це по­яв­ля­ет­ся но­вый текст, а в го­ло­ве зву­чит уже со­всем дру­гой го­лос — вы­со­кий, на­пы­щен­ный, с те­ат­раль­ны­ми ин­то­на­ци­я­ми:

«О, до­сто­по­чтен­ный смерт­ный, узрев­ший свет сего чуж­до­го ми­ро­зда­ния! Да бу­дет тебе ве­до­мо: я есмь Ко­декс Го­ло­да, древ­ней­ший ар­те­факт эпо­хи Пер­вых По­ва­ров, и речь моя под­стра­и­ва­ет­ся под уро­вень ин­тел­лек­та и со­ци­аль­ный ста­тус но­си­те­ля, дабы обес­пе­чить мак­си­маль­ную эф­фек­тив­ность вза­и­мо­дей­ствия. Если ты же­ла­ешь, я могу ве­щать на язы­ке бо­гов, коим изъ­яс­ня­лись при дво­ре им­пе­ра­то­ров…»

— Стоп-стоп-стоп! — Тря­су го­ло­вой. — Тор­мо­зи. Это что сей­час было?

Го­лос сно­ва ста­но­вит­ся преж­ним:

«А то. Я ж под­стра­и­ва­юсь под хо­зя­и­на. Ты как раз­го­ва­ри­ва­ешь — так и я с то­бой. Хо­чешь, буду как про­фес­сор? Могу. Толь­ко ты то­гда по­ло­ви­ну не пой­мёшь, а вто­рую — про­спишь, как на лек­ции. Так что не воз­ни­кай да­вай. Бу­дем по-про­сто­му, по-на­ше­му, по-брат­ски».

— По-на­ше­му? — Усме­ха­юсь. — Ты книж­ка, я — че­ло­век. Ка­кое наше?

«На­ше по вы­жи­ва­нию, бал­бес, креп­ко же тебя при­ло­жи­ло-то — фи­ло­соф­ски за­ме­ча­ет Кни­га. — Ты без меня сдох­нешь в пер­вый же день. Я без тебя буду ва­лять­ся опять в ка­на­ве, пока меня ка­кой-ни­будь бро­дя­га не со­жжет. Так что мы те­перь ко­ман­да. Как сын и мать. Или как кот и хо­зя­ин — один орёт, вто­рой де­ла­ет вид, что не слы­шит. Да­вай, не от­вле­кай­ся. По­жрать най­ди сна­ча­ла».

— Лад­но, лад­но все уго­во­ри­ла — ки­ваю. — Да­вай по-про­сто­му. А то от это­го «до­сто­по­чтен­ный смерт­ный» у меня са­мо­го ску­лы све­ло.

«До­го­во­ри­лись. Да­вай, не ной. По­жрать най­ди сна­ча­ла, до­хо­дя­га. Шка­ла Со­ве­сти: ---------- (10% — ты в глу­бо­кой зад­ни­це, па­рень)».

— По­жрать? Я бы и сам не от­ка­зал­ся. А ты кто во­об­ще? Что зна­чит «Ш­ка­ла Со­ве­сти»?

«Ш­ка­ла Со­ве­сти — твоя вро­де как кар­ма, иди­от. Хал­ту­ришь — па­да­ет. Го­то­вишь чест­но, с ду­шой — рас­тёт. Упа­дёт до нуля — умрёшь. И не про­сто умрёшь, а так, что хо­ро­нить ни­кто не за­хо­чет. От хал­тур­щи­ков во­ня­ет осо­бен­но мерз­ко».

— Су­ро­во. А мир как на­зы­ва­ет­ся? Го­род вон там? — Ки­ваю на вид­не­ю­щи­е­ся по­строй­ки.

«Мир — Са­по­рия. Всё вер­тит­ся во­круг еды. По­вар­ские гиль­дии пра­вят бал, ма­гия из ин­гре­ди­ен­тов. Го­род — Гур­ман­град. Сто­ли­ца этой неболь­шой окру­ги. Гиль­дии, трак­ти­ры, стра­жа. И куча воз­мож­но­стей сдох­нуть, если ты неудач­ник. Но есть шанс вы­жить, если бу­дешь слу­шать­ся ме­ня».

— Гур­ман­град зна­чит? Зву­чит как на­зва­ние сред­не­ста­ти­сти­че­ско­го тор­го­во­го цен­тра. А что за гиль­дии та­кие?

«Мяс­ни­ки, хле­бо­пё­ки, кон­ди­те­ры, со­ле­ва­ры, фри­тюр­щи­ки, сы­ро­еды, коп­тиль­щи­ки… все­го две­на­дцать. Все гры­зут­ся за вли­я­ние и ува­же­ние. А в цен­тре все­го это­го — Еда, даже не про­сто, а ЕДА. Так что учись, сту­дент. Жизнь за­ста­ви­т».

— Жизнь уже за­ста­ви­ла. — Сую кни­гу в по­тре­пан­ный рюк­зак. — Лад­но, по­шли что ли. Зна­ко­мить­ся с мест­ным ко­ло­ри­том. На­де­юсь, тут кор­мят луч­ше, чем в мос­ков­ских за­бе­га­лов­ках.

«Тут кор­мят так, что паль­цы об­ли­жешь. Если, ко­неч­но, сам не ста­нешь чьим-то обе­дом. Так что слу­шай меня. Я пло­хо­му не на­учу. Ну, или на­учу, но с бла­ги­ми на­ме­ре­ни­я­ми».

Вски­ды­ваю рюк­зак на пле­чи, под­хва­ты­ваю ско­во­ро­ду и бре­ду в сто­ро­ну го­ро­да.

______­______­______­______­______­______­______­______­______­______­_______

Шка­ла Со­ве­сти: █░░░░░░░░░ (10% — крас­ная, по­зор­ная. Ниже толь­ко дно Ма­ри­ан­ской впа­ди­ны. Ну, или ка­на­ли­за­ция Гур­ман­гра­да).

Те­ку­щий ста­тус: жив (как ни стран­но), гря­зен, рас­те­рян, но, что глав­ное, при ско­во­ро­де и при Кни­ге. Ми­ни­маль­ный на­бор для вы­жи­ва­ния име­ет­ся. Впе­ре­ди — незна­ко­мый го­род, пол­ный опас­но­стей и за­па­хов еды. В жи­во­те пу­сто, в го­ло­ве — каша, в ру­ках — чу­гун. Про­рвём­ся?

До­сти­же­ния:

P.S. Кни­га: «Ну что ж, доб­ро по­жа­ло­вать в Са­по­ри­ю».