Глава 1 ПОСАДКА НА БОРТ

ЧАСТЬ ПЕР­ВАЯ. ЗЕ­ЛЕ­НЫЙ НО­ВИ­ЧОК

За­пись №1. 14 мая 1990 года. Порт Клай­пе­да, Ли­тов­ская ССР (еще). Борт с/с «Не­ва», при­чал №7.

Я сто­ял на бе­тон­ной пли­те при­ча­ла с од­ним по­тре­пан­ным мор­ским че­мо­да­ном, куп­лен­ным на ба­ра­хол­ке за три руб­ля, и чув­ство­вал себя пол­ным иди­о­том. Че­мо­дан был ко­рич­не­вый, дер­ма­ти­но­вый, с об­лу­пив­ши­ми­ся уг­ла­ми и за­еда­ю­щим зам­ком, ко­то­рый я уже два­жды от­кры­вал, что­бы про­ве­рить, не вы­пал ли ди­плом. Ди­плом был внут­ри. И еще — две пары нос­ков, ту­шен­ка, за­бот­ли­во су­ну­тая ма­те­рью, и «Ло­ция Бал­тий­ско­го мо­ря» 1978 года из­да­ния, ко­то­рую я взял в ин­сти­тут­ской биб­лио­те­ке и так и не вер­нул.

Во­круг пах­ло со­ляр­кой, ры­бой и еще чем-то слад­ко­ва­то-гни­лым, что я сна­ча­ла при­нял за во­до­рос­ли, а по­том по­нял — это про­сто порт. Лю­бой порт пах­нет оди­на­ко­во, если дол­го не мыть­ся. Я то­гда еще не знал этой ис­ти­ны. Я ню­хал воз­дух ши­ро­ко, с на­сла­жде­ни­ем, ду­мая, что вды­хаю сво­бо­ду. Два­дцать три года, за пле­ча­ми — мо­ре­ход­ка, в кар­мане — на­прав­ле­ние на «Не­ву» тре­тьим по­мощ­ни­ком ка­пи­та­на. Меч­та, ка­за­лось, сбы­лась.

Суд­но сто­я­ло бор­том к при­ча­лу, и я смот­рел на него сни­зу-вверх, как на жи­во­го зве­ря. «Не­ва» был ста­рым су­хо­гру­зом поль­ской по­строй­ки, се­ре­ди­ны ше­сти­де­ся­тых, с над­строй­кой, сдви­ну­той к кор­ме, и длин­ным, плос­ким но­сом, ко­то­рый ле­жал в воде тя­же­ло и непо­во­рот­ли­во, как у устав­ше­го кита. Ржа­вые по­те­ки сте­ка­ли по бор­там от фальш­бор­та до са­мой ва­тер­ли­нии, на­по­ми­ная сле­ды слез. Гру­зо­вые стре­лы сто­я­ли под­ня­ты­ми вверх, со­зда­вая по­до­бие ме­тал­ли­че­ско­го леса; та­ке­лаж про­вис, как ста­рая кожа. Я на­счи­тал пять ил­лю­ми­на­то­ров в но­со­вой ча­сти, один из них был за­кле­ен изо­лен­той крест-на­крест.

Мне ка­за­лось, что я смот­рю на са­мый пре­крас­ный ко­рабль в мире.

Под­нял­ся по тра­пу. Сту­пень­ки дро­жа­ли от ра­бо­ты ди­зе­ля, ко­то­рый гу­дел где-то в глу­бине, в чре­ве суд­на, и эта дрожь пе­ре­да­ва­лась в ноги, в по­зво­ноч­ник, в са­мые зубы. Я шел мед­лен­но, ста­ра­ясь со­хра­нять до­сто­ин­ство, хотя че­мо­дан тя­нул пле­чо вниз, а ве­тер с за­ли­ва тре­пал но­вень­кую фор­мен­ную курт­ку с по­го­на­ми тре­тье­го штур­ма­на. На по­го­нах была одна звез­доч­ка. Я по­смот­рел на нее, пока под­ни­мал­ся, и по­чув­ство­вал, как внут­ри раз­ли­ва­ет­ся теп­ло — не от солн­ца (солн­ца не было, был се­рый бал­тий­ский день), а от гор­до­сти.

На шка­фу­те меня встре­тил боц­ман.

Его зва­ли Се­ме­ныч. Вах­тен­ный мат­рос, ко­то­рый пер­вым уви­дел меня, крик­нул куда-то вглубь: «Боц­ман! К нам зе­ле­ный при­пер­ся!», и че­рез ми­ну­ту из две­ри руб­ки вы­ва­лил­ся му­жик лет пя­ти­де­ся­ти с ли­цом, из­ре­зан­ным глу­бо­ки­ми мор­щи­на­ми, по­хо­жи­ми на на­ви­га­ци­он­ные кар­ты. Он был в про­мас­лен­ной робе, из на­груд­но­го кар­ма­на тор­чал смя­тый «Бе­ло­мор», и он смот­рел на меня так, буд­то я при­нес ему плохую весть.

— Тре­тий штур­ман, что ли? — спро­сил он, даже не про­тя­нув руки. Го­лос у него был хрип­лый, про­ку­рен­ный, с той осо­бен­ной мор­ской хри­пот­цой, ко­то­рую не под­де­ла­ешь.

— Так точ­но, — ска­зал я и по­пы­тал­ся вы­тя­нуть­ся по стой­ке смир­но, от­че­го че­мо­дан мой жа­лоб­но звяк­нул. — Вет­ров Алек­сей. На­зна­чен тре­тьим по­мощ­ни­ком.

— Вижу, — ска­зал боц­ман и сплю­нул за борт. Пле­вок упал в воду, и я по­че­му-то об­ра­тил на это вни­ма­ние — он не рас­тво­рил­ся сра­зу, а ле­жал на по­верх­но­сти се­рой жир­ной плен­кой. — Тре­тий штур­ман. А ты во­об­ще ви­дел море, штур­ман, или толь­ко в ван­ной?

— Ви­дел, — от­ве­тил я. — На прак­ти­ке на Азо­ве хо­дил.

Се­ме­ныч хмык­нул. «А­зо­в» про­зву­ча­ло для него, ви­ди­мо, как «лу­жа». Он по­вер­нул­ся и по­шел по па­лу­бе, даже не взгля­нув, иду ли я за ним. Я по­шел. Че­мо­дан мой глу­хо сту­чал о па­луб­ный на­стил, по­то­му что я не до­га­дал­ся взять его на пле­чо, и боц­ман обер­нул­ся.

— Ты бы не гре­мел так, штур­ман. Ка­пи­та­на раз­бу­дишь. Он по­сле вче­раш­не­го в пор­ту... — Се­ме­ныч не до­го­во­рил, но усмех­нул­ся, и я по­нял: ка­пи­тан пьет. Это было пер­вое, что я по­нял о «Не­ве» — ка­пи­тан здесь, ви­ди­мо, за­ли­ва­ет горе или ра­дость чем-то креп­ким, а ко­ман­да от­но­сит­ся к это­му с тер­пи­мо­стью, как к по­го­де. Дождь — так дождь, ка­пи­тан пьян — так пьян.

Мы спу­сти­лись по тра­пу в жи­лую па­лу­бу. Внут­ри суд­но пах­ло ма­зу­том, же­ле­зом и сы­ро­стью. Ко­ри­до­ры были уз­ки­ми, по­тол­ки низ­ки­ми — я, при ро­сте метр семь­де­сят пять, по­чти ка­сал­ся го­ло­вой труб про­ти­во­по­жар­ной си­сте­мы. Сте­ны, вы­кра­шен­ные в мут­но-зе­ле­ный цвет, были ис­ца­ра­па­ны и по­кры­ты пят­на­ми, про­ис­хож­де­ние ко­то­рых я пред­по­чи­тал не вы­яс­нять. Где-то иг­ра­ла му­зы­ка — «Лас­ко­вый май» или что-то по­доб­ное, до­но­си­лось из от­кры­той две­ри куб­ри­ка, и пах­ло жа­ре­ной ры­бой и кис­лы­ми щами.

Се­ме­ныч оста­но­вил­ся у две­ри с таб­лич­кой «3-й по­мощ­ни­к». От­крыл. Внут­ри была ка­ю­та раз­ме­ром с кла­дов­ку: кой­ка, при­вин­чен­ная к стене, стол на одну нож­ку, встро­ен­ный шкаф, ил­лю­ми­на­тор, за­ля­пан­ный сна­ру­жи со­лью. На сто­ле ле­жал ста­рый но­мер «Мор­ско­го фло­та» и пу­стая бан­ка из-под киль­ки.

— Твоя бер­ло­га, — ска­зал боц­ман. — Вещи ки­дай и — на мо­стик. Ка­пи­тан ска­зал от­ход че­рез два часа. Ме­ха­ник уже за­пу­стил глав­ный. Стар­ший штур­ман бу­дет на мо­сти­ке, он тебе по­ка­жет, где ком­пас и что на­жи­мать. Толь­ко не тро­гай ни­че­го ру­ка­ми, по­нял? Сна­ча­ла по­смот­ри.

Я кив­нул, бро­сил че­мо­дан на кой­ку. Он из­дал звук влаж­но­го уда­ра — кой­ка была жест­кой, с то­щим мат­ра­цем, на­би­тым по­ро­ло­ном, ко­то­рый уже не пру­жи­нил, а про­сто ле­жал мок­рой тряп­кой. Я осмот­рел ка­ю­ту: на стене ви­сел ка­лен­дарь с де­вуш­кой в ку­паль­ни­ке за 1988 год, на сто­ле — на­столь­ная лам­па с аба­жу­ром из кон­серв­ной бан­ки. В ил­лю­ми­на­тор было вид­но толь­ко се­рое небо и вер­хуш­ку пор­то­во­го кра­на.

— А где туа­лет? — спро­сил я.

— На­пра­во, тре­тья дверь. Толь­ко не спу­тай с кам­бу­зом, кам­буз на­пра­во, вто­рая, — Се­ме­ныч уже ухо­дил по ко­ри­до­ру, бро­сив че­рез пле­чо: — И не взду­май пить воду из кра­на. В ба­ках — ржав­чи­на. Бери бу­ти­ли­ро­ван­ную, если есть.

Я остал­ся один. Сел на кой­ку, пру­жи­ны скрип­ну­ли подо мной жа­лоб­но, как ста­рая со­ба­ка. И вдруг меня на­кры­ло — пер­вый раз в жиз­ни я по­нял, что я здесь не гость. Я здесь жить буду. Ме­ся­цы, мо­жет быть, годы. В этой же­лез­ной ко­роб­ке, ко­то­рая пах­нет чу­жим по­том и ма­шин­ным мас­лом. За ил­лю­ми­на­то­ром — чу­жая стра­на, ко­то­рую я даже не ви­дел, по­то­му что при­е­хал но­чью на по­ез­де, а утром сра­зу на суд­но. Мать оста­лась в Мур­ман­ске, за три ты­ся­чи ки­ло­мет­ров, и я даже не по­зво­нил ей пе­ред от­хо­дом — здесь не было те­ле­фо­на в ка­ю­те, а до бе­ре­го­во­го — оче­редь.

Я си­дел и смот­рел на пу­стую бан­ку из-под киль­ки. По­том встал, на­дел фу­раж­ку — она была мне ма­ло­ва­та, да­ви­ла на лоб — и по­шел на мо­стик.

Мо­стик на «Не­ве» на­хо­дил­ся на па­лу­бе над­строй­ки, на вы­со­те седь­мо­го эта­жа. Ко­гда я под­нял­ся, ве­тер с за­ли­ва уда­рил в лицо све­жей, ко­лю­чей стру­ей, и я на се­кун­ду за­жму­рил­ся. От­сю­да порт вы­гля­дел ина­че: свер­ху он был плос­ким, се­рым, бес­по­ря­доч­ным — кра­ны, кон­тей­не­ры, шта­бе­ля леса, ржа­вые рель­сы, ухо­дя­щие в ту­ман. Вода в бух­те была мас­ля­ни­сто-спо­кой­ной, с ред­ки­ми пят­на­ми ра­дуж­ной плен­ки от со­ляр­ки. Где-то кри­ча­ли чай­ки — рез­ко, над­сад­но, как за­ев­шая пла­стин­ка.

На мо­сти­ке ни­ко­го не было.

Я во­шел в хо­до­вую руб­ку. Там было тес­но: на­ви­га­ци­он­ный сто­лик, за­ва­лен­ный кар­та­ми, крес­ло ка­пи­та­на, из­ряд­но за­тер­тое, пульт управ­ле­ния с ры­ча­га­ми ма­шин­но­го те­ле­гра­фа, туск­ло по­блес­ки­ва­ю­щи­ми ла­тун­ны­ми на­клад­ка­ми. В воз­ду­хе ви­сел за­пах та­ба­ка и ма­зу­та — ста­рый, усто­яв­ший­ся за­пах, въев­ший­ся в де­ре­во, в пла­стик, в обив­ку кре­сел. Я по­до­шел к окну, к ло­бо­во­му стек­лу, ко­то­рое было гряз­ным от соли, и по­смот­рел впе­ред. Нос «Не­вы» ле­жал вни­зу, на фоне воды, и ка­зал­ся мне огром­ным, непо­во­рот­ли­вым и пре­крас­ным.

— Ты кто? — раз­да­лось сза­ди.

Я обер­нул­ся. В две­рях сто­ял невы­со­кий плот­ный му­жик в бе­лой ру­баш­ке, с рас­стег­ну­тым во­ро­том, с та­ким же, как у боц­ма­на, мор­щи­ни­стым ли­цом, но с по­го­на­ми стар­ше­го по­мощ­ни­ка. Две звез­доч­ки. Он дер­жал круж­ку с кофе, и пар от нее под­ни­мал­ся вверх, сме­ши­ва­ясь с си­га­рет­ным ды­мом.

— Вет­ров Алек­сей, — пред­ста­вил­ся я. — Тре­тий штур­ман.

— А, — ска­зал стар­пом, и я по­нял, что меня уже жда­ли, но без эн­ту­зи­аз­ма. — Пет­ро­вич я. Доб­ро по­жа­ло­вать на борт. Ка­пи­тан в ка­ю­те, от­ды­ха­ет, — он про­из­нес «от­ды­ха­ет» с та­кой ин­то­на­ци­ей, что я сра­зу по­нял: не от­ды­ха­ет, а дрых­нет по­сле пьян­ки. — Ты кар­ты бал­тий­ские смот­рел?

— Да, — ска­зал я. — Учил.

— Учил, — по­вто­рил Пет­ро­вич. — Лад­но. Сей­час бу­дем от­хо­дить, бук­сир уже идет. Твое дело — сто­ять у те­ле­гра­фа и слу­шать меня. Если я го­во­рю «пол­ный на­за­д» — ты ста­вишь руч­ку в по­ло­же­ние «пол­ный на­за­д». Толь­ко не на­обор­от. До­шло?

— До­шло, — от­ве­тил я.

— Са­дись пока, — Пет­ро­вич мах­нул ру­кой на крес­ло штур­ма­на. — На­блю­дай.

Я сел. Крес­ло было жест­ким, с неудоб­ным под­ло­кот­ни­ком, и я по­нял, что си­деть в нем во­семь ча­сов вах­ты — это ис­пы­та­ние, о ко­то­ром не пи­шут в учеб­ни­ках. Че­рез де­сять ми­нут у меня за­тек­ла нога, но я бо­ял­ся по­ше­ве­лить­ся. Пет­ро­вич сто­ял у окна, по­пи­вал кофе, смот­рел на бук­сир, ко­то­рый мед­лен­но под­хо­дил к бор­ту. Бук­сир был ма­лень­ким, юр­ким, и ка­зал­ся иг­ру­шеч­ным на фоне «Не­вы».

— Ты в пер­вый раз, что ли, на та­ком? — спро­сил Пет­ро­вич, не обо­ра­чи­ва­ясь.

— В пер­вый, — чест­но при­знал­ся я. — До это­го на учеб­ном па­рус­ни­ке хо­дил.

Пет­ро­вич усмех­нул­ся. Он ни­че­го не ска­зал, но я по­нял смысл этой усмеш­ки: учеб­ный па­рус­ник и ста­рый су­хо­груз — это две раз­ные пла­не­ты. На па­рус­ни­ке — ро­ман­ти­ка, бе­лые па­ру­са, свист вет­ра, кур­сан­ты поют пес­ни у ко­ст­ра. Здесь — ржав­чи­на, ма­зут, бес­ко­неч­ные часы сто­я­ния у пуль­та, за­пах пота и про­кис­ших щей. Я это еще не знал. Но я на­чи­нал до­га­ды­вать­ся.

Бук­сир при­швар­то­вал­ся к ле­во­му бор­ту. По ра­дио­пе­ре­го­вор­ной раз­дал­ся рез­кий, скри­пу­чий го­лос ка­пи­та­на — он проснул­ся и да­вал ко­ман­ды на от­ход. Го­лос был хрип­лым, сбив­чи­вым, и Пет­ро­вич, слу­шая его, слег­ка по­мор­щил­ся, но ни­че­го не ска­зал.

— Глу­ши дви­га­тель! — крик­нул ка­пи­тан в ди­на­мик. — Бук­сир вы­во­дит!

Я смот­рел, как Пет­ро­вич пе­ре­клю­ча­ет ры­ча­ги, как суд­но мед­лен­но от­хо­дит от при­ча­ла. За бор­том про­плы­ва­ли кра­ны, кон­тей­не­ры, ржа­вые якор­ные цепи, сви­са­ю­щие с дру­гих су­дов. За­пах пор­та — со­ляр­ки, рыбы, ма­зу­та — по­сте­пен­но вы­тес­нял­ся чи­стым, све­жим вет­ром с за­ли­ва. Я от­крыл ил­лю­ми­на­тор (ма­лень­кий, круг­лый, как в под­вод­ной лод­ке) и вдох­нул пол­ной гру­дью.

Это был пер­вый гло­ток сво­бо­ды. Я еще не знал, что впе­ре­ди — шторм в Бис­кае, ги­бель мат­ро­са, годы тос­ки по жене и зе­ле­ное, бес­ко­неч­ное море, ко­то­рое ста­нет и дру­гом, и вра­гом. Но сей­час — в этот мо­мент, ко­гда «Не­ва» от­во­ра­чи­ва­ла от при­ча­ла, а впе­ре­ди от­кры­ва­лась се­рая, хо­лод­ная, но жи­вая бал­тий­ская вода — я был счаст­лив.

Пет­ро­вич обер­нул­ся:

— Слышь, но­ви­чок. На марш­рут вы­хо­дим че­рез час. Вах­ту за­сту­пишь в два­дцать ноль-ноль. Не взду­май дрых­нуть. И — если что, не стес­няй­ся спра­ши­вать. Я, ко­неч­но, не учи­тель, но...

Он не до­го­во­рил. Но я по­нял.

На­сто­я­щая шко­ла на­чи­на­лась.

Часть вто­рая.

За­пись №2. 14–15 мая 1990 года. Бал­тий­ское море, пе­ре­ход Клай­пе­да — Санкт-Пе­тер­бург. Ко­ор­ди­на­ты: при­мер­но 55° с.ш., 20° в.д.

Вах­ту я за­сту­пил ров­но в два­дцать ноль-ноль, как и при­ка­зал Пет­ро­вич.

За три часа до это­го я успел разо­брать че­мо­дан, по­пы­тать­ся при­кре­пить к стене ка­лен­дарь с де­вуш­кой (она все так же улы­ба­лась мне с 1988 года, и я по­ду­мал, что мы с ней, на­вер­ное, ро­вес­ни­ки), и даже по­ужи­нал в кают-ком­па­нии. Ужин был — щи из кис­лой ка­пу­сты, греч­ка с ту­шен­кой и жид­кий ком­пот из су­хо­фрук­тов. Кок, здо­ро­вен­ный гру­зин по име­ни Коба, по­гля­ды­вал на меня с по­до­зре­ни­ем, но на­лил двой­ную пор­цию, по­то­му что, как он ска­зал, «но­вый че­ло­век на судне дол­жен пер­вый день жрать за тро­их, ина­че море не при­мет».

Я съел всё. Мне ка­за­лось, что от это­го за­ви­сит, при­мет меня море или нет.

В два­дцать ноль-ноль я под­нял­ся на мо­стик. За­сту­пил на вах­ту вме­сте со стар­шим по­мощ­ни­ком Пет­ро­ви­чем, ко­то­рый дол­жен был сто­ять со мной первую ночь, пока я не осво­юсь. Он си­дел в ка­пи­тан­ском крес­ле, ку­рил, пил кофе — уже но­вую круж­ку, по­то­му что ту, из пер­вой ча­сти, он вы­лил и по­мыл, — и ли­стал ка­кую-то бу­маж­ку. Мне было нелов­ко, я сто­ял у на­ви­га­ци­он­но­го сто­ли­ка и не знал, куда себя деть.

— Са­дись, — ска­зал Пет­ро­вич, не гля­дя. — Ноги не стер­пишь. Вах­та до че­ты­рех утра, если наша. По­том — два часа пе­ре­кур, и сно­ва.

— А что де­лать? — спро­сил я.

— Смот­реть. На кар­ту смот­реть, на го­ри­зонт, на эхо­лот. Если что-то из­ме­нит­ся — ска­жи мне. Если не из­ме­нит­ся — мол­чи, это тоже ра­бо­та.

Я сел. Сна­ру­жи, за ло­бо­вы­ми стек­ла­ми, уже стем­не­ло. Бал­тий­ское море ле­жа­ло за бор­том чер­ное, мас­ля­ни­стое, без еди­но­го огонь­ка. Толь­ко впе­ре­ди, на го­ри­зон­те, ино­гда вспы­хи­вал про­блес­ко­вый маяк ка­ко­го-то встреч­но­го суд­на, но он был да­ле­ко и не тре­во­жил. Мы шли эко­но­мич­ным хо­дом, ди­зель гу­дел ров­но и мо­но­тон­но, и этот гул пе­ре­да­вал­ся в крес­ло, в ноги, в са­мую грудь — я чув­ство­вал его там, в гру­ди, как вто­рое серд­це.

В пер­вый час я си­дел непо­движ­но, бо­ял­ся даже по­вер­нуть го­ло­ву. Пет­ро­вич ино­гда по­гля­ды­вал на меня, но мол­чал. По­том я осме­лел, взял кар­ту Бал­тий­ско­го моря, ну ту са­мую, из биб­лио­те­ки, и на­чал во­дить паль­цем по про­ло­жен­но­му марш­ру­ту. Мы шли вдоль ли­тов­ско­го бе­ре­га, по­том долж­ны были по­вер­нуть на се­ве­ро-во­сток, обой­ти Курш­скую косу и вый­ти в Риж­ский за­лив, а от­ту­да — че­рез Ир­бен­ский про­лив в Бал­тий­ское, уже к Пе­тер­бур­гу.

— Хо­ро­шо, — ска­зал Пет­ро­вич, гля­дя на мои ма­ни­пу­ля­ции. — Ты хоть кар­ту раз­вер­нуть уме­ешь. Это уже хо­ро­шо. Мо­ло­дой, а паль­цы не дро­жат.

— Спа­си­бо, ска­зал я, и го­лос мой про­зву­чал глу­хо, у меня от вол­не­ния пе­ре­сох­ло в гор­ле.

— Пей воду, ска­зал Пет­ро­вич, ки­вая на ба­чок в углу. Не чай, чай у нас толь­ко по­сле по­лу­но­чи, ко­гда ме­ха­ник спать ло­жит­ся. Чай вра­нья, го­во­рят на фло­те. Вода …, жизнь.

Я по­до­шел к бач­ку, на­лил в алю­ми­ни­е­вую круж­ку. Вода пах­ла хлор­кой, но я вы­пил. Она была теп­лая и про­тив­ная. Но пить хо­те­лось.

Ти­ши­на на мо­сти­ке сто­я­ла осо­бен­ная. Не пол­ная — ди­зель гу­дел, ве­тер по­сви­сты­вал в ан­тен­нах, где-то вни­зу, в ма­шин­ном от­де­ле­нии, ляз­га­ли кла­па­ны. Но ка­кая-то глав­ная ти­ши­на была: ти­ши­на меж­ду людь­ми. Пет­ро­вич мол­чал, я мол­чал. Это была вах­тен­ная ти­ши­на, ко­то­рую я за­пом­ню на всю жизнь: ко­гда вы вдво­ем в бро­ни­ро­ван­ном стек­лян­ном ящи­ке, а во­круг толь­ко тьма и вода, и вы зна­е­те, что от вас за­ви­сит, как прой­дет эта ночь.

Око­ло один­на­дца­ти ве­че­ра Пет­ро­вич встал, по­тя­нул­ся, хруст­нув су­ста­ва­ми, и ска­зал:

— Да­вай, штур­ман. Пой­дем на бак, по­смот­рим на огни.

— Огни? — не по­нял я.

— На­ви­га­ци­он­ные. Вон, ви­дишь, крас­ный огонь спра­ва? Это мыс. Мы долж­ны его обой­ти. Пой­дем, про­ве­рю, как ты бра­шпиль зна­ешь.

Мы вы­шли на кры­ло мо­сти­ка, и ве­тер уда­рил в лицо све­жий, со­ле­ный, по­чти ле­дя­ной — хотя май на ка­лен­да­ре, Бал­ти­ка вес­ной все рав­но хо­лод­ная. За бор­том, вни­зу, по­чти под нами, была па­лу­ба бака, и там, в тем­но­те, туск­ло го­ре­ли зе­ле­ный и крас­ный хо­до­вые огни. Я смот­рел на них и чув­ство­вал, как му­раш­ки бе­гут по спине.

— Ви­дишь бра­шпиль? — спро­сил Пет­ро­вич, по­ка­зы­вая вниз на мас­сив­ное устрой­ство на баке.

— Вижу, — от­ве­тил я. И тут же, же­лая по­ка­зать, что я не пол­ный про­фан, вы­па­лил: — Это клюз, да?

Пет­ро­вич по­смот­рел на меня. Неко­то­рое вре­мя мол­чал. По­том мед­лен­но за­тя­нул­ся си­га­ре­той и ска­зал, вы­пус­кая дым в ноч­ное небо:

— Бра­шпиль, го­во­ришь. Клюз. Я — стар­ший по­мощ­ник на этом судне два­дцать лет. И за два­дцать лет, — он сде­лал па­у­зу, — я ни разу не ви­дел, что­бы кто-то на­зы­вал бра­шпиль клю­зом. Ты пер­вый, штур­ман.

Я сто­ял, чув­ствуя, как го­рят уши. Хо­ро­шо, что было тем­но, и он не ви­дел мо­е­го лица.

— Бра­шпиль — это бра­шпиль, про­дол­жал Пет­ро­вич спо­кой­но, даже на­ста­ви­тель­но. Это ле­бед­ка для подъ­ема яко­ря. А клюз, это дыр­ка в бор­ту, че­рез ко­то­рую якор­ная цепь ухо­дит в воду. За­пом­ни. В сле­ду­ю­щий раз ска­жешь «клюз» — при­ка­жу на­пи­сать на тво­ей ка­ю­те «Ды­ря­вый штур­ман».

Я мол­чал. Мне ка­за­лось, что зем­ля ухо­дит из-под ног, даже не зем­ля, а этот же­лез­ный бак, ко­то­рый по­ка­чи­ва­ло на волне.

Пет­ро­вич до­ку­рил, рас­тер бы­чок о по­ру­чень и вы­бро­сил его вниз, в тем­но­ту.

— Лад­но, ска­зал он. — Бы­ва­ет. Все че­рез это про­хо­ди­ли. Я сам ко­гда-то на­звал кли­вер фо­ком. Боц­ман меня по­том неде­лю кли­ве­рил. Зато за­пом­нил на всю жизнь.

Мы по­сто­я­ли еще немно­го, гля­дя, как нос суд­на ре­жет чер­ную воду. Ко­рабль шел ров­но, вол­ны рас­хо­ди­лись от фор­штев­ня бе­лы­ми греб­ня­ми, ко­то­рые сра­зу же ис­че­за­ли во тьме. Было в этом что-то пре­крас­ное и жут­кое од­но­вре­мен­но.

— По­шли внутрь, ска­зал Пет­ро­вич. — За­мерз­нешь, а у меня толь­ко одна курт­ка. За­пас­ной нет.

Мы вер­ну­лись в руб­ку. Я сел в свое крес­ло, а Пет­ро­вич, в ка­пи­тан­ское, но те­перь он был не та­ким мол­ча­ли­вым. Мо­жет, ему на­до­е­ло си­деть од­но­му, мо­жет, он ре­шил, что я про­шел пер­вое ис­пы­та­ние, при­знал ошиб­ку и не оправ­ды­вал­ся.

— Слу­шай, но­ви­чок, ска­зал он. — Ты зна­ешь, по­че­му мо­ря­ки не лю­бят зе­ле­ных?

— По­то­му что они де­ла­ют ошиб­ки? пред­по­ло­жил я.

— Ошиб­ки, это пол­бе­ды. Ошиб­ки ис­прав­ля­ют­ся. Не лю­бят, по­то­му что зе­ле­ные бо­ят­ся. А страх на судне — он как вода в трю­ме. Чуть по­явил­ся и на­чи­на­ет­ся ржав­чи­на, по­том дыра, по­том все то­нем. Ты бо­ишь­ся сей­час?

Я по­ду­мал. Уди­ви­тель­но, но в этот мо­мент я по­нял: нет, не бо­юсь. Вол­ну­юсь, нерв­ни­чаю, могу на­де­лать глу­по­стей, но на­сто­я­ще­го стра­ха, того, от ко­то­ро­го тря­сут­ся ко­ле­ни, — нет. По­то­му что я хочу здесь быть. По­то­му что, несмот­ря на дер­ма­ти­но­вый че­мо­дан, кис­лые щи, ржа­вые по­те­ки на бор­ту и ошиб­ку с бра­шпи­лем, я счаст­лив.

— Нет, ска­зал я. — Не бо­юсь.

— Пра­виль­но, усмех­нул­ся Пет­ро­вич. — Страх, это ко­гда ты уже ни­че­го не хо­чешь. А ты хо­чешь. По гла­зам вид­но.

В два часа ночи Пет­ро­вич ска­зал: «Иди в кают-ком­па­нию. Боц­ман тебя ждет с ча­е­м». Я уди­вил­ся: «Раз­ве мы не до че­ты­рех сто­им?» , «Мы, — кив­нул Пет­ро­вич…, А ты — нет. Ты се­год­ня пе­ре­ку­ришь два часа. Схо­ди, вы­пей. Ина­че к утру у тебя го­ло­ва как чу­гун­ная бу­дет».

Я спу­стил­ся в кают-ком­па­нию. Это было неболь­шое по­ме­ще­ние на жи­лой па­лу­бе, со сто­лом, при­кру­чен­ным к полу, с за­на­вес­ка­ми на ил­лю­ми­на­то­рах, с за­па­хом та­ба­ка и кофе. Там си­де­ли чет­ве­ро: боц­ман Се­ме­ныч, стар­мех (я его еще не знал, но он был ры­жий и вес­нуш­ча­тый), вто­рой по­мощ­ник, мо­ло­дой па­рень, со­всем мой ро­вес­ник, и ра­дист, ко­то­рый ку­рил пря­мо в ка­ю­те, хотя над ним ви­се­ла таб­лич­ка «Не ку­рить».

— А, но­вый штур­ман! ска­зал стар­мех, ко­гда я во­шел. — Са­дись. Се­ме­ныч тебя чаем уго­ща­ет.

— С со­лью, … до­ба­вил боц­ман и по­до­дви­нул ко мне круж­ку. — Пей.

Я по­смот­рел на круж­ку. Чай был тем­ный, по­чти чер­ный, и пах от него не так, как пах­нет обыч­ный чай, а чем-то горь­ко­ва­тым.

— С со­лью?, пе­ре­спро­сил я.

— С со­лью, под­твер­дил боц­ман. — От сгла­за. От пор­чи мор­ской. От того, что­бы не было вид­но, что ты зе­ле­ный. Пей, не бой­ся. Я пил, ко­гда на суд­но при­шел, Пет­ро­вич пил. ка­пи­тан пил, хотя он уже пьет без соли — он пьет с вод­кой.

Все за­сме­я­лись. Я тоже улыб­нул­ся, взял круж­ку и от­хлеб­нул. Вкус был стран­ный — чай гор­чил, соль под­чер­ки­ва­ла го­речь, и на язы­ке оста­вал­ся терп­кий, по­чти ме­тал­ли­че­ский при­вкус.

— Ну как? — спро­сил боц­ман.

— Необыч­но, — чест­но от­ве­тил я.

— Он при­вык­нет, — ска­зал ра­дист, усме­ха­ясь. — Все при­вы­ка­ют. Че­рез ме­сяц без соли уже пить не смо­жешь.

Се­ме­ныч на­лил себе обыч­но­го чаю — без соли и сел на­про­тив.

— Ты, глав­ное, за­пом­ни, — ска­зал он тихо, так, что­бы слы­шал толь­ко я. — На судне все бу­дут тебя про­ве­рять. Пет­ро­вич про­ве­рил — ты сдал. Я про­ве­рил — ты сдал. Ка­пи­тан про­ве­рит. Он у нас му­жик непро­стой, но спра­вед­ли­вый. Дер­жись. Не па­суй.

— Спа­си­бо, — ска­зал я.

— На здо­ро­вье, от­ве­тил боц­ман и от­хлеб­нул из сво­ей круж­ки. — Те­перь ты наш. Пока на год, не про­го­ним.

Мы си­де­ли в кают-ком­па­нии до че­ты­рех утра. Го­во­ри­ли о том, о сем: о по­го­де (стар­мех ска­зал, что бу­дет шторм че­рез два дня, и все за­ки­ва­ли — зна­чит, бу­дет), о гру­зе (мы вез­ли лес в Пи­тер), о том, что в пор­ту, го­во­рят, уже про­да­ют вод­ку, а не толь­ко са­мо­гон. Я слу­шал и чув­ство­вал, что ста­нов­люсь ча­стью это­го мира — мира, где пах­нет ма­зу­том, где бра­шпиль не на­зы­ва­ют клю­зом, а чай пьют с со­лью от сгла­за.

В че­ты­ре утра я под­нял­ся на мо­стик. Пет­ро­вич си­дел в крес­ле, ку­рил уже два­дца­тую си­га­ре­ту за ночь и хму­рил­ся.

— Сме­нил? — спро­сил он.

— Сме­нил, — от­ве­тил я.

— То­гда са­дись. Я в ка­ю­ту, до вось­ми. Если что — ра­дист слы­шит. Кри­чи.

Он ушел. Я остал­ся один на мо­сти­ке. Сна­ру­жи, в се­ром пред­рас­свет­ном небе, за­го­ра­лась пер­вая по­лос­ка све­та — блед­ная, неяр­кая, но на­сто­я­щая. Море под ней ста­но­ви­лось уже не чер­ным, а се­рым, тя­же­лым, свин­цо­вым. Мы шли мимо ка­ко­го-то ост­ро­ва — я не знал на­зва­ния, но ви­дел его очер­та­ния на го­ри­зон­те.

Я сто­ял у окна и смот­рел на вос­ход. В круж­ке у меня осты­вал чай, ко­то­рый я при­нес с со­бой из кают-ком­па­нии — с со­лью, ко­неч­но. Я от­пил. Го­речь и соль сме­ша­лись на язы­ке, и мне вдруг по­ка­за­лось, что это и есть вкус на­сто­я­щей жиз­ни — со­ле­ной, горь­ко­ва­той, но та­кой на­сто­я­щей, что хо­чет­ся жить даль­ше, хо­чет­ся сто­ять здесь, на этой вах­те, до кон­ца.

Я не знал то­гда, что прой­дут годы, и я буду пить чай с со­лью каж­дую ночь, и за­пах со­ляр­ки ста­нет для меня за­па­хом дома, и бра­шпиль я буду от­ли­чать от клю­за с за­кры­ты­ми гла­за­ми. Но сей­час — в это пред­рас­свет­ное утро, ко­гда я сто­ял на мо­сти­ке ста­ро­го су­хо­гру­за с круж­кой теп­ло­го чая в руке — я был счаст­лив, как не был счаст­лив по­том ни­ко­гда.

Море при­ни­ма­ло меня.