Глава 1. Знакомство со Степью.

[За­пись: Ар­хив Смот­ри­те­лей Пе­ри­мет­ра. Файл № 741-Alpha (с прав­ка­ми, нецен­зур­ной лек­си­кой, вы­ма­ран­ной зад­ним чис­лом, и ком­мен­та­ри­я­ми на по­лях, сде­лан­ны­ми, судя по по­чер­ку, в со­сто­я­нии тя­же­ло­го по­хме­лья. На по­лях при­пис­ка ру­кой Ба­ро­на: «Про­фес­сор, ты дол­жен мне за ба­та­рей­ки. И са­пог я не брал. На фига мне твой ле­вый са­пог? У меня своя обувь есть. По­чти.»)]

Ночь. Чет­вер­тый цикл. Или, как вы­ра­жа­ют­ся мест­ные ро­ман­ти­ки с про­мы­ты­ми кис­ло­той моз­га­ми, «ад­ский час вол­ка» — то са­мое вре­мя, ко­гда даже тени ка­жут­ся слиш­ком наг­лы­ми, а соб­ствен­ная па­ра­нойя об­ре­та­ет плоть и на­чи­на­ет да­вать непро­ше­ные со­ве­ты по вы­жи­ва­нию.

Бар «Г­ни­лой Ки­сет», под­соб­ка. Во­ня­ет пле­се­нью с за­чат­ка­ми ра­зу­ма, ста­ры­ми пор­тян­ка­ми, ко­то­рые пом­нят еще Первую Вы­лаз­ку, и непо­мер­ны­ми ам­би­ци­я­ми Ба­ро­на Вя­зем­ско­го, ис­то­ча­ю­ще­го са­мо­до­воль­ство, как Ша­тун — слю­ну при виде све­же­го Хо­до­ка.

Объ­ект: Д-р А. Н. (Че­ло­век, ко­то­рый про­ме­нял ка­фед­ру и уют­ное крес­ло про­фес­со­ра на пра­во быть обе­дом для гриб­ка, ми­ше­нью для кис­лот­но­го до­ждя и бес­плат­ным кон­суль­тан­том для всех, у кого есть па­тро­ны, но нет со­ве­сти).

(Ка­ме­ра пикт-ре­кор­де­ра фик­си­ру­ет уста­лое лицо уче­но­го, по­кры­тое трех­днев­ной ще­ти­ной, в ко­то­рой, ка­жет­ся, уже мож­но вы­ра­щи­вать «Ко­стя­ную Ло­зу» на экс­порт. Под ле­вым гла­зом — све­жий си­няк цве­та «ба­кла­жан в гне­ве». Про­ис­хож­де­ние си­ня­ка: по­пыт­ка объ­яс­нить пат­руль­но­му, что та­кое «с­пек­траль­ный ана­лиз», и по­че­му для него ну­жен об­ра­зец пле­се­ни из его кас­ки. Пат­руль­ный ока­зал­ся гу­ма­ни­та­ри­ем. Док­тор пе­ри­о­ди­че­ски за­мол­ка­ет, смот­рит в по­то­лок, где по бе­тон­ной пли­те рас­пол­за­ет­ся по­до­зри­тель­ное чер­ное пят­но, ко­то­рое, я го­тов по­клясть­ся, вче­ра было на де­сять сан­ти­мет­ров ле­вее и мень­ше раз­ме­ром, что-то бор­мо­чет себе под нос — то ли таб­ли­цу Мен­де­ле­е­ва, то ли мо­лит­ву Ми­ро­ну, то ли про­кля­тия в ад­рес Нью­то­на, чей би­ном он за­был, — за­тем про­дол­жа­ет речь. Ма­не­ры — гре­му­чая смесь лек­то­ра, чи­та­ю­ще­го курс со­про­ма­та в ауди­то­рии, где все сту­ден­ты спят, и че­ло­ве­ка, ко­то­рый слиш­ком дол­го был один в ком­па­нии с «Виз­гу­но­м» и на­чал с ним раз­го­ва­ри­вать. «Виз­гун», кста­ти, от­ве­ча­ет. В ос­нов­ном на ча­сто­те 440 Гц.)

Д-р А. Н.: За­пись но­мер... э-э-э... сей­час. (Смот­рит на счет­чик, щу­рит­ся, как крот, вы­лез­ший из норы на свет ядер­но­го гри­ба, и по­ни­ма­ет, что за­был на­деть очки. Очки, кста­ти, ле­жат в кар­мане раз­груз­ки. Раз­би­тые. Спа­си­бо, пат­руль­ный-гу­ма­ни­та­рий.) Со­рок семь ми­нут чет­вер­то­го цик­ла. Или пя­то­го? Я сбил­ся. В Сте­пи хро­но­мет­раж — это не на­у­ка, это ло­те­рея с пред­ска­зу­е­мо пе­чаль­ным фи­на­лом. Сут­ки из­ме­ря­ют­ся не ча­са­ми, а про­ме­жут­ка­ми меж­ду «Пла­чу­щим небо­м», при­сту­па­ми фан­том­ной боли в ко­неч­но­стях и ост­рым же­ла­ни­ем лечь в позу эм­бри­о­на и тихо ску­лить. И это, кста­ти, пер­вое прак­ти­че­ское на­блю­де­ние, ко­то­рое я дол­жен был за­пи­сать еще в пер­вый день, но за­был, по­то­му что в тот мо­мент уле­пе­ты­вал от кис­лот­но­го лив­ня со ско­ро­стью, ко­то­рой по­за­ви­до­вал бы сприн­тер-олим­пи­ец. Или, как ми­ни­мум, очень мо­ти­ви­ро­ван­ный та­ра­кан из моей быв­шей ла­бо­ра­то­рии.

Но преж­де чем я нач­ну оче­ред­ную пор­цию жа­лоб на жизнь, за­мас­ки­ро­ван­ных под на­уч­ный от­чет, поз­воль­те мне сде­лать одно линг­ви­сти­че­ское от­ступ­ле­ние. Или, если угод­но, куль­ту­ро­ло­ги­че­ское. Или пси­хи­ат­ри­че­ское — это уж как по­смот­реть.

«Сте­пь».

Мы на­зы­ва­ем это ме­сто «Сте­пь». С боль­шой бук­вы, с при­ды­ха­ни­ем, с той сме­сью ужа­са и бла­го­го­ве­ния, с ка­кой древ­ние про­из­но­си­ли имя раз­гне­ван­но­го бо­же­ства. Но вы ко­гда-ни­будь за­ду­мы­ва­лись, по­че­му имен­но «Сте­пь»? Я за­ду­мал­ся. У меня было мно­го вре­ме­ни для раз­ду­мий — на­при­мер, ко­гда я ви­сел над про­па­стью на «Чер­то­вом мо­сту» и мо­лил­ся, что­бы ве­тер не ре­шил со мной по­зна­ко­мить­ся по­бли­же.

Итак, про­ве­дем неболь­шое эти­мо­ло­ги­че­ское рас­сле­до­ва­ние. Степь в клас­си­че­ском по­ни­ма­нии — это об­шир­ная рав­ни­на, по­рос­шая тра­вой. Ко­выль, про­стор, ве­тер гу­ля­ет, пах­нет по­лы­нью и сво­бо­дой. Ро­ман­ти­ка! А те­перь по­смот­рим во­круг. Что мы име­ем здесь? Кис­лот­ные кра­те­ры, ра­дио­ак­тив­ные топи, стек­лян­ные стол­бы из че­ло­ве­че­ских ко­стей, ло­ка­ции от ко­то­рых вста­ют во­ло­сы ды­бом, и это не на го­ло­ве... а небо, ко­то­рое пе­ри­о­ди­че­ски пы­та­ет­ся тебя рас­тво­рить. Где тут ко­выль?! Где про­стор?! Един­ствен­ное, что здесь гу­ля­ет — это ве­тер, ко­то­рый хо­чет ски­нуть тебя в про­пасть, и мон­стри­ки, наши так лю­би­мые раз­ные пред­ста­ви­те­ли фа­у­ны в этом про­кля­том ме­сте.

Вер­сия пер­вая, офи­ци­аль­ная (от Смот­ри­те­лей). Ге­не­рал-май­ор Ко­вы­лин (цар­ствие ему небес­ное, или куда там по­па­да­ют во­ен­ные по­сле смер­ти — в ка­зар­му с веч­ным подъ­емом в шесть утра), го­во­рят, по­смот­рел на кар­ту ано­маль­ной зоны и из­рек: «Ну, вы­жжен­ная степь ка­кая-то. Го­лая, ров­ная, ни­че­го жи­во­го». И при­жи­лось. Кра­си­вая ле­ген­да. Ла­ко­нич­ная. В духе во­ен­ной бю­ро­кра­тии: на­звать про­бле­му са­мым непод­хо­дя­щим сло­вом и за­быть о ней, пе­рей­дя к за­пол­не­нию фор­му­ля­ров. Верю ли я в это? Нет. Но зву­чит как то, что Май­ор Грэм вста­вил бы в устав.

Вер­сия вто­рая, на­род­ная (от воль­ных бро­дяг). «Сте­пь» — это со­кра­ще­ние. От «сте­пе­нь», «сте­пень раз­ру­ше­ни­я», «сте­пень безу­ми­я», «сте­пень тво­е­го от­ча­я­ни­я». Ко­гда тебя спра­ши­ва­ют: «Ну что, как там, за Пе­ри­мет­ром?», ты от­ве­ча­ешь: «Там та­кая степь...». И все по­ни­ма­ют без лиш­них слов. Степь — это мера. Еди­ни­ца из­ме­ре­ния беды. «У меня се­год­ня степь в баш­ке» — зна­чит, пе­ре­пил «Сле­зы Ша­ту­на». «По­го­да — пол­ная сте­пь» — зна­чит, сей­час по­льет кис­ло­той. «Ба­рон — это степь в ку­бе» — зна­чит, меня опять об­ма­ну­ли, но я уже при­вык. Эта вер­сия мне нра­вит­ся боль­ше. Она по­э­тич­на в сво­ей без­на­деж­но­сти.

Вер­сия тре­тья, эзо­те­ри­че­ская (от Куль­та Ми­ро­на). Ми­рон, этот лы­сый гуру с гла­за­ми ва­ре­ной рыбы, утвер­жда­ет, что «Сте­пь» — это ис­ка­жен­ное «Степь-пе­чаль». Де­скать, сама зем­ля здесь скор­бит о том, что с ней ста­ло, и на­зва­ние — это эхо ее пла­ча. Ко­гда он мне это го­во­рил, я пы­тал­ся со­хра­нить се­рьез­ное лицо, но у меня за­че­сал­ся нос под про­ти­во­га­зом, и я чих­нул. Ми­рон ска­зал, что это «де­мо­ны вы­хо­дят». Я ска­зал, что это ал­лер­гия на его бла­го­во­ния из «Т­ле­ю­щих стра­ни­ц». Мы не по­ня­ли друг дру­га.

Вер­сия чет­вер­тая, линг­ви­сти­че­ская (моя). Я про­вел неболь­шой опрос сре­ди мест­ных. Спра­ши­вал: «По­че­му Степь на­зы­ва­ет­ся Сте­пью?». Ре­зуль­та­ты:

Ба­рон Вя­зем­ский: «А ка­кая раз­ни­ца? На­зо­ви хоть "Ку­рор­том", лег­че не ста­нет. Пла­ти за ве­рев­ку, про­фес­сор». Рель­са с «Чер­то­ва мо­ста»: «По­то­му что здесь каж­дый — пе­ре­ка­ти-поле. Нет кор­ней. Ве­тер но­сит, пока не во­ткнешь­ся в ка­кую-ни­будь дыру и не сдох­нешь». (Мрач­но. Но ме­та­фо­рич­но. Рель­са во­об­ще неожи­дан­но по­э­тич­на для че­ло­ве­ка с пу­ле­ме­том). Пат­руль­ный-гу­ма­ни­та­рий (тот са­мый, что раз­бил мои очки): «Ст­эпь? Ну, там стэпь, чо. Тра­ва, ку­сты, Ша­ту­ны. А чо?».Май­ор Грэм: «За­пись 47-В. Во­прос не име­ет так­ти­че­ской цен­но­сти. Ре­ко­мен­дую со­сре­до­то­чить­ся на от­че­те по ло­ка­ци­я­м». (Клас­си­ка).

Мой вы­вод: на­зва­ние «Сте­пь» — это ве­ли­чай­шая иро­ния это­го ме­ста. На­звать ад «Ра­е­м», пу­сты­ню — «Оке­а­но­м», а гни­ю­щую, со­ча­щу­ю­ся кис­ло­той пу­стошь — «Сте­пью». Это как дать лас­ко­вое про­зви­ще «Пу­ши­сти­к» трех­мет­ро­во­му Ша­ту­ну, ко­то­рый толь­ко что от­ку­сил го­ло­ву тво­е­му на­пар­ни­ку. Мы цеп­ля­ем­ся за это сло­во, по­то­му что оно — по­след­няя ни­точ­ка, свя­зы­ва­ю­щая нас с нор­маль­ным ми­ром. С ми­ром, где степь — это про­сто степь. Где мож­но лечь в тра­ву, смот­реть на об­ла­ка и не бо­ять­ся, что об­ла­ко плю­нет в тебя кис­ло­той, а тра­ва по­пы­та­ет­ся вра­с­ти в твою плоть.

Лад­но. Хва­тит фи­ло­со­фии. Фи­ло­со­фия в Сте­пи — это пря­мой путь к тому, что­бы стать ча­стью «Звон­ни­цы». При­чем, судя по ноте «ля», в хоре те­но­ров.

По­еха­ли. Или, как го­во­рят мест­ные: «С бо­гом, но луч­ше с пу­ле­ме­то­м».

Дмит­рий Про­нин, два­дцать семь лет, си­стем­ный ад­ми­ни­стра­тор из Ко­ро­лё­ва, уснул в элек­трич­ке Москва — Фря­зе­во.

Это было его глав­ное до­сти­же­ние за по­след­ние три года.

Он воз­вра­щал­ся от за­каз­чи­ка, у ко­то­ро­го «сам упал кон­трол­лер до­ме­на». Кон­трол­лер, как обыч­но, не сам упал. Его уро­ни­ли. Но Дмит­рий при­е­хал, по­щёл­кал мы­шью, сде­лал лицо че­ло­ве­ка, по­ни­ма­ю­ще­го глу­би­ны бы­тия, и под­нял сер­вер. Ему за­пла­ти­ли на­лич­ны­ми. Он пла­ни­ро­вал ку­пить вис­ки, ко­то­рый пах­нет не бен­зи­ном и от­ча­я­ни­ем, а хотя бы ду­бом.

В элек­трич­ке на­про­тив си­де­ла жен­щи­на и ела пи­ро­жок с ка­пу­стой. Крош­ки па­да­ли на её юбку с ме­то­дич­но­стью ар­тил­ле­рий­ско­го об­стре­ла. Она стря­хи­ва­ла их с та­ким ви­дом, буд­то ре­ша­ла судь­бу Все­лен­ной.

Дмит­рий от­крыл ви­део про ко­ти­ков. Че­рез ми­ну­ту ви­део ста­ло слиш­ком слож­ным. Он за­крыл гла­за.

И проснул­ся в аду.

Пер­вое, что он по­чув­ство­вал, — за­пах. Не пи­рож­ка. Же­ле­зо. Ржав­чи­на, ко­то­рая пом­ни­ла ещё Ека­те­ри­ну Вто­рую. Озон. И слад­ко­ва­то-гни­лой шлейф, буд­то сто­ма­то­лог при­ни­мал на свал­ке ме­тал­ло­ло­ма и под­ра­ба­ты­вал так­си­дер­ми­стом.

Вто­рое — боль в пле­че.

Дмит­рий ви­сел.

Бук­валь­но. Как ёлоч­ная иг­руш­ка в неудач­ный по­не­дель­ник. Он за­це­пил­ся ру­кой за скру­чен­ный прут ар­ма­ту­ры, тор­ча­щий из по­ко­рё­жен­но­го кус­ка ме­тал­ла. Ко­гда-то этот ме­талл был сте­ной ва­го­на. Те­перь он ре­шил, что ле­жать на боку — его дзен.

Небо было се­рым. Не «пас­мур­но в Москве в но­яб­ре» се­рым, а «у со­зда­те­ля этой ло­ка­ции села ба­та­рей­ка в пуль­те, и он за­би­л» се­рым.

Во­круг ле­жа­ло поле. Но не поле с ро­маш­ка­ми. Поле, усе­ян­ное осто­ва­ми ма­шин. Тан­ки, БТРы, гру­зо­ви­ки. Всё ржа­вое, мёрт­вое, буд­то здесь сто лет на­зад за­кон­чи­лась вой­на, и по­бе­ди­ла ржав­чи­на.

Дмит­рий по­пы­тал­ся вдох­нуть глуб­же и за­каш­лял­ся так, что чуть не вы­плю­нул лёг­кие. Воз­дух был ко­лю­чим. С при­вку­сом ме­тал­ла и той са­мой гни­ли.

И в этот мо­мент ар­ма­ту­ра на­ча­ла виб­ри­ро­вать.

«Всё, — по­ду­мал Дмит­рий. — У меня эпи­леп­сия. Сей­час оч­нусь в луже соб­ствен­ной слю­ны под кри­ки про­вод­ни­цы».

Но нет. Всё было хуже.

Зву­ки ис­чез­ли. Не ста­ло вет­ра, скре­же­та ме­тал­ла, даже би­е­ния серд­ца. Ти­ши­на ста­ла гу­стой, как ки­сель, ко­то­рый ба­буш­ка ва­ри­ла для го­стей, ко­то­рых нена­ви­де­ла. В трёх мет­рах от Дмит­рия воз­дух за­дро­жал, как над ко­стром в пол­день. Толь­ко ко­ст­ра не было. И зноя тоже.

А по­том руку про­стре­ли­ло бо­лью.

— Ш-ш-шь! — за­ши­пел Дмит­рий, из­ви­ва­ясь на ар­ма­ту­ре. Он ре­аль­но ши­пел. Как злоб­ный, от­корм­лен­ный кон­сер­ва­ми бри­та­нец, ко­то­ро­му на­сту­пи­ли на хвост и на­пом­ни­ли про сте­ри­ли­за­цию.

— Ви­сишь как кот на за­на­вес­ке, — раз­да­лось сни­зу.

Го­лос был хрип­лый, буд­то че­ло­век ку­рил с рож­де­ния, а на зав­трак ел го­ря­щие по­крыш­ки.

Дмит­рий опу­стил гла­за.

Вни­зу сто­ял ста­рик. В дра­ном бре­зен­то­вом пла­ще. С бо­ро­дой, в ко­то­рой мож­но было се­лить птиц и ор­га­ни­зо­вать неболь­шое фер­мер­ское хо­зяй­ство. В ру­ках он дер­жал ав­то­мат Ка­лаш­ни­ко­ва, ко­то­рый вы­гля­дел стар­ше ста­ри­ка и явно пом­нил вой­ну, не по­пав­шую в учеб­ни­ки.

— Сле­зай, — ска­зал ста­рик. — Ано­ма­лия про­шла. По­вез­ло тебе, что на­вер­ху ви­сел. Вни­зу бы уже в стек­ло пре­вра­тил­ся. Или в желе. А стек­ло сей­час не в цене. Желе — тем бо­лее.

Дмит­рий не по­нял ни сло­ва. Но слез. Точ­нее, рух­нул. Паль­цы, ко­то­рые он счи­тал сво­и­ми, вне­зап­но объ­яви­ли за­ба­стов­ку и раз­жа­лись.

Он при­зем­лил­ся на что-то мяг­кое, упру­гое и очень хо­лод­ное.

Это мяг­кое ока­за­лось те­лом в та­кой же дра­ной одеж­де, как у ста­ри­ка. Толь­ко тело было хо­лод­ным и пах­ло так, как пах­нет хо­ло­диль­ник, от­клю­чён­ный на ме­сяц ле­том, а по­том от­кры­тый с мыс­лью: «А вдруг там что-то ещё жи­вое?»

— О, и мяг­кую по­сад­ку на­шёл, — усмех­нул­ся ста­рик. — Это Хро­мой. Хо­ро­ший был му­жик. В кар­ты мне про­иг­ры­вал по­сто­ян­но. Не по­вез­ло — встал не с той ноги. В пря­мом смыс­ле. По­шли. Здесь оста­вать­ся — дур­ная при­ме­та.

Дмит­рий встал. Его тряс­ло, буд­то он пре­вра­тил­ся в ре­жим виб­ро­звон­ка. Он хо­тел спро­сить: «Где я? Что про­ис­хо­дит? Ка­кой сей­час год? По­че­му у вас лицо как у ста­ро­го сун­ду­ка? По­че­му Хро­мой мяг­кий, чёрт возь­ми?»

Но из гор­ла вы­рва­лось глав­ное:

— Ин­тер­нет есть?

Ста­рик по­смот­рел на него как на иди­о­та. Дол­го. С при­щу­ром. По­том за­ржал. Смех был по­хож на ка­шель аст­ма­ти­ка, по­да­вив­ше­го­ся ржа­вым гвоз­дём.

— Ин­тер­нет, — по­вто­рил он. — Спро­сил бы сра­зу «г­де». Ин­тер­не­та нет. Мо­биль­ной свя­зи нет. Элек­три­че­ства нет. Даже при­лич­но­го та­ба­ка нет. Доб­ро по­жа­ло­вать в Степь, сы­нок. Тре­тий круг ада, толь­ко без бю­ро­кра­тии и ми­лых де­во­чек с таб­лич­ка­ми. Адап­ти­руй­ся. И пе­ре­стань тря­стись. Ты сей­час по­хож на мок­ро­го чи­ху­ахуа, ко­то­рый по­нял, что его ку­пи­ли не за кра­си­вые гла­за, а на опы­ты.

— А вы кто?

— Гвоздь. Мест­ный дол­го­жи­тель. Мне то ли шесть­дес­ят, то ли сто шесть­дес­ят. Я сам не пом­ню. В Сте­пи воз­раст из­ме­ря­ет­ся не го­да­ми, а шра­ма­ми и ко­ли­че­ством пе­ре­жи­тых «Пла­чу­щих небес». У меня шра­мов как у кар­ты мет­ро.

Он по­та­щил Дмит­рия че­рез Ржа­вое поле. Дмит­рий спо­ты­кал­ся о каж­дую же­лез­ку. Гвоздь шёл как по пар­ку. Даже на­сви­сты­вал. Ка­жет­ся, «Вла­ди­мир­ский цен­трал». Иро­ния за­шка­ли­ва­ла.

— Смот­ри под ноги, Кот, — го­во­рил Гвоздь, не обо­ра­чи­ва­ясь. — Здесь всё хо­чет тебя убить. Вон та кра­си­вая лужа? Это не лужа. Это «Ведь­ми­ны слё­зы». На­сту­пишь — оста­нешь­ся без ноги. Не сра­зу. Сна­ча­ла зуд. По­том вол­дырь. По­том мясо сле­зет до ко­сти. Кра­си­во, как в учеб­ни­ке ана­то­мии.

Дмит­рий по­смот­рел на лужу. Она была про­зрач­ная, с ра­дуж­ны­ми раз­во­да­ми. Кра­си­вая, да.

— А вон то об­лач­ко над зем­лёй? — про­дол­жал Гвоздь. — Ви­дишь, дро­жит? Это «Ти­хая пет­ля». Вре­мя там сто­ит. Шаг­нёшь — и за­мрёшь. Для тебя се­кун­да, а сна­ру­жи де­сять. Пуля тебя до­го­нит, а ты даже не пой­мёшь. Или про­сто со­ста­ришь­ся на де­сять се­кунд быст­рее. Тоже непри­ят­но.

— А вон та тра­ва? Ко­то­рая на ко­сти по­хо­жа?

— Ко­стя­ная Лоза. Не тро­гай. По­ре­жешь­ся — за­ра­же­ние кро­ви. Сго­ришь за сут­ки. Если сжечь — дым слад­кий, гал­лю­ци­на­ции вы­зы­ва­ет. Хо­чешь уви­деть маму — жги. Но мама бу­дет звать тебя в бо­ло­то. Не ходи.

— А что-ни­будь здесь НЕ хо­чет меня убить? — спро­сил Дмит­рий, пе­ре­пры­ги­вая че­рез оче­ред­ную же­лез­ку.

Гвоздь оста­но­вил­ся. Обер­нул­ся. По­смот­рел на него вы­цвет­ши­ми гла­за­ми.

— Я, — ска­зал он. — Пока что. Но это неточ­но.

Они вы­шли к по­до­бию ла­ге­ря. Три об­го­рев­ших ва­го­на, по­став­лен­ных бук­вой «П» — от вет­ра, как объ­яс­нил Гвоздь. Внут­ри — бре­зент, несколь­ко ящи­ков, бан­ка с во­дой и связ­ка су­шё­ных гри­бов, ко­то­рые при бли­жай­шем рас­смот­ре­нии ока­за­лись чьи­ми-то паль­ца­ми.

— Это не паль­цы, — ска­зал Гвоздь, за­ме­тив взгляд Дмит­рия. — Это гри­бы. Тру­то­ви­ки. Рас­тут на мёрт­вых те­лах, если тело про­ле­жа­ло под «Тёп­лым лив­не­м». Не брез­гуй. Вкус как у ку­ри­цы. Толь­ко ко­сти при­хо­дит­ся вы­плё­вы­вать.

Дмит­рий ре­шил, что пока по­го­ло­да­ет.

Гвоздь раз­вёл ко­стёр. Без спи­чек. Про­сто по­тёр один ржа­вый болт о дру­гой, и от­ту­да по­сы­па­лись ис­кры. Дмит­рий от­крыл рот, что­бы спро­сить «ка­к», но пе­ре­ду­мал. В Сте­пи фи­зи­ка ра­бо­та­ла че­рез раз. То гра­ви­та­ция как на Зем­ле, то ты пры­га­ешь на три мет­ра вверх, то вне­зап­но ло­вишь ли­цом кир­пич, по­то­му что «за­кон все­мир­но­го тя­го­те­ния се­год­ня вы­ход­ной».

— Ты глав­ное не ум­ни­чай, — ска­зал Гвоздь, по­ме­ши­вая в бан­ке ка­кую-то жижу. — В Сте­пи ум­ни­ки жи­вут мень­ше всех. Даже мень­ше, чем ге­рои. Ге­рой хоть па­фос­но уми­ра­ет. Ум­ник спо­ты­ка­ет­ся о по­рог, па­да­ет в «Ведь­ми­ны слё­зы» и рас­тво­ря­ет­ся, как ку­сок са­ха­ра в чае. Толь­ко чай — это кис­ло­та, а са­хар — ты.

— А кто жи­вёт доль­ше всех?

— Ду­ра­ки. Им ве­зёт. Или они слиш­ком ту­пые, что­бы за­ме­тить опас­ность, и она их не за­ме­ча­ет. Есть тео­рия, что ано­ма­лии ра­бо­та­ют на стра­хе. Бо­ишь­ся — со­жрёт. Не бо­ишь­ся — прой­дёшь как по буль­ва­ру. Я од­но­го та­ко­го знал. Вась­ка Ко­сой. Хо­дил пря­мо че­рез «Тихую пет­лю» с си­га­ре­той в зу­бах. Сме­ял­ся. И ни­че­го ему не было. Пока в него не по­па­ла мол­ния. В яс­ный день. Пря­мо в си­га­ре­ту.

— И что с ним?

— Сго­рел. Но си­га­ре­та ды­ми­лась ещё час. Я за­ку­рил с неё, — Гвоздь груст­но усмех­нул­ся. — Хо­ро­ший был та­бак.

Дмит­рий си­дел на ящи­ке, об­хва­тив ко­ле­ни, и чув­ство­вал, как ре­аль­ность по­ти­хонь­ку от­сла­и­ва­ет­ся от него, как ста­рые обои. Ещё утром он спо­рил с бух­гал­те­ром Га­ли­ной Пет­ров­ной о том, что ком­пью­тер не мо­жет «сам ис­пор­тить­ся, пока я пила чай». А те­перь слу­шал про му­жи­ка, ко­то­рый под­жа­рил­ся вме­сте с си­га­ре­той, и ду­мал: «А вкус­ный ли был та­бак?»

Вот что де­ла­ет Степь с че­ло­ве­ком за шесть ча­сов.

— Есть, — ска­зал Гвоздь, про­тя­ги­вая бан­ку. — Вы­бо­ра нет.

Дмит­рий за­гля­нул внутрь. Там пла­ва­ло что-то се­рое, во­лок­ни­стое и явно имев­шее пульс.

— А если я ска­жу, что я ве­ган?

— То­гда ты умрёшь от го­ло­да че­рез три дня, и я скорм­лю тебя гри­бам. Хо­ро­шие из тебя гри­бы вы­рас­тут. С вы­со­ким со­дер­жа­ни­ем иро­нии.

Дмит­рий взял бан­ку. За­крыл гла­за. От­пра­вил лож­ку в рот.

Вкус был как у ку­ри­цы. Ко­сти он таки вы­плю­нул. Че­ты­ре шту­ки.

— Мо­ло­дец, — кив­нул Гвоздь. — Вы­жи­вешь. Пока что. А те­перь спать. Зав­тра чуть свет идём к лю­дям. Там раз­бе­рём­ся, что ты за фрукт и как тебя при­ме­нить.

— Я не фрукт, — бурк­нул Дмит­рий.

— В Сте­пи ты всё что угод­но, — от­ве­тил Гвоздь, за­во­ра­чи­ва­ясь в бре­зент. — Фрукт, овощ, мясо. Ино­гда — удоб­ре­ние. За­ви­сит от по­ве­де­ния.

Он от­вер­нул­ся к стене ва­го­на. Че­рез ми­ну­ту за­хра­пел. Храп был та­кой, что Дмит­рий ис­пу­гал­ся — не вы­зо­вет ли он ещё одну ано­ма­лию.

Он ле­жал на дне ва­го­на, смот­рел в дыру в кры­ше и ви­дел звёз­ды. Они были чу­жие. Не Боль­шая Мед­ве­ди­ца, не По­ляр­ная. Ка­кие-то тре­уголь­ные, фи­о­ле­то­вые, вра­ща­ю­щи­е­ся во­круг сво­ей оси.

«Где моя элек­трич­ка? — по­ду­мал он. — Где пи­ро­жок с ка­пу­стой? Где Га­ли­на Пет­ров­на со сво­им вы­дер­ну­тым шну­ром?»

От­ве­та не было.

Было толь­ко чув­ство, что он упал с лест­ни­цы, на­сту­пил на граб­ли и сел в лужу од­но­вре­мен­но.

По­то­му что Гвоздь ска­зал: «Зав­тра к лю­дя­м».

А люди в этом мире — если су­дить по Ржа­но­му полю — это те, кого ещё не уби­ли. Не те, кто вы­жил. Те, кому про­сто по­вез­ло чуть доль­ше.

Дмит­рий за­крыл гла­за.

Зав­тра — но­вый день.

И он его, ско­рее все­го, убьёт.

Но пока что он здесь.

Дима Про­нин. Два­дцать семь лет. Быв­ший си­сад­мин. Те­ку­щий — удоб­ре­ние в про­цес­се ак­кли­ма­ти­за­ции.

Кот.