Глава 1. “ Две стороны реки

«В ста­ром го­ро­де шеп­та­лись. В но­вом — сме­я­лись. И ни­кто не знал, что ста­нет ис­крой».

Силь­ва­на

1

Я от­кры­ла гла­за в ти­шине.

Не в той, что бы­ва­ет пе­ред рас­све­том, ко­гда дом ещё спит, но уже слыш­но, как вни­зу на кухне осто­рож­но дви­га­ют чу­гу­нок, как скри­пит по­ло­ви­ца под тёп­лой сон­ной ступ­нёй. Не в той, что пах­нет печ­ным ды­мом и пар­ным мо­ло­ком.

Эта была дру­гой. Плот­ной. Сто­я­чей. Она ле­жа­ла в ком­на­те, как хо­лод­ная вода в ко­лод­це, и да­ви­ла на ба­ра­бан­ные пе­ре­пон­ки. Дом за­та­ил­ся, буд­то че­ло­век, ко­то­рый бо­ит­ся, что его услы­шат.

Я за­мер­ла и при­слу­ша­лась.

Ни­че­го.

Толь­ко за­на­вес­ка у окна ше­ве­ли­лась — мед­лен­но, неров­но, слов­но кто-то неви­ди­мый тро­гал её кон­чи­ка­ми паль­цев. Ткань взды­ма­лась и опа­да­ла, и в этом дви­же­нии оста­ва­лось един­ствен­ное до­ка­за­тель­ство того, что за сте­на­ми всё ещё дует ве­тер. Что мир не умер окон­ча­тель­но.

А по­том ве­тер при­нёс за­пах.

Тот во­шёл в ком­на­ту не тон­кой струй­кой, а це­лой вол­ной — гу­стой, слад­кой, по­чти ося­за­е­мой. Так пах­нут цве­ту­щие яб­ло­ни в мае, ко­гда ле­пест­ки уже осы­па­ют­ся, а воз­дух ста­но­вит­ся по­хож на раз­бав­лен­ный во­дой пер­си­ко­вый сок. Так пах­нет све­же­ско­шен­ная тра­ва, ко­гда коса про­хо­дит сквозь неё и зе­лень кри­чит, ис­те­кая со­ком.

Я не пом­ни­ла, ко­гда в по­след­ний раз чув­ство­ва­ла это.

За дол­гие неде­ли в ле­сах, но­чёв­ки в сы­рых под­ва­лах, все те часы, ко­гда един­ствен­ны­ми за­па­ха­ми были пре­лая листва, дым и чу­жой страх, я успе­ла за­быть, что мир мо­жет пах­нуть жиз­нью.

Этот аро­мат уда­рил в нозд­ри.

И вре­мя трес­ну­ло.

— Ти-и-ише ты, коза! — го­ря­чий шё­пот об­жёг ухо. Ла­до­шка сест­ры лег­ла на мой рот. Мок­рая от сме­ха. Пах­ла виш­ней. — Мама уже на «се­ми»! Сей­час сюда пой­дёт!

Я уку­си­ла её за паль­цы.

Она взвизг­ну­ла — тихо, сдав­лен­но, как ко­тё­нок, ко­то­ро­му на­сту­пи­ли на хвост. Мы обе за­мер­ли, вжав­шись в ко­лю­чий куст. Вет­ки впи­ва­лись в лок­ти. По коже полз­ло что-то тёп­лое — не то ца­ра­пи­на, не то кап­ля пота. Нам было всё рав­но.

С крыль­ца до­ле­тел го­лос ма­те­ри:

— Де-е-евять…

Она тя­ну­ла это сло­во, как тя­нут мёд из бан­ки, — мед­лен­но, с на­сла­жде­ни­ем, с улыб­кой, ко­то­рую я не ви­де­ла, но зна­ла, что она есть. В этом рас­тя­ну­том «де­вять» за­клю­ча­лось всё наше дет­ство. Весь его нето­роп­ли­вый, пра­виль­ный ритм. Весь мир, ко­то­рый то­гда ка­зал­ся веч­ным.

А по­том — взрыв.

Визг, то­пот, две пары бо­сых ног несут­ся че­рез клум­бы, ло­мая стеб­ли, раз­бра­сы­вая тёп­лую зем­лю. Мы зна­ли, что вле­тит. Зна­ли, что мать по­том бу­дет ру­гать­ся, отря­хи­вать нас, а отец — де­лать вид, что сер­дит­ся, хотя в гла­зах у него пля­шут сме­шин­ки. Но сей­час это не име­ло зна­че­ния.

Мы упа­ли в тра­ву.

И хо­хо­та­ли до ико­ты.

До слёз.

До рези в жи­во­те, до су­до­рож­ных всхли­пов, ко­гда лёг­кие уже не успе­ва­ют за серд­цем. Смех рвал­ся из меня, как река из бе­ре­гов, — ди­кий, пья­ный, счаст­ли­вый. Пом­ню, Лия дер­жа­лась за жи­вот и по­вто­ря­ла: «Не могу, не могу, уми­раю…»

А по­том тра­ва под ла­до­ня­ми ста­ла хо­лод­ной.

Я не сра­зу по­ня­ла, что из­ме­ни­лось. Про­сто в ка­кой-то мо­мент смех Лии — звон­кий, вза­хлёб — на­чал за­ти­хать. Не рез­ко. Как буд­то кто-то мед­лен­но убав­лял звук. Я по­вер­ну­ла го­ло­ву — и уви­де­ла, что её лицо блед­не­ет. Вес­нуш­ки на пе­ре­но­си­це про­сту­пи­ли рез­че. Гла­за — ши­ро­ко рас­кры­тые, тём­ные — смот­ре­ли не на меня. Мимо.

Я про­сле­ди­ла за её взгля­дом.

Над яб­ло­ня­ми, над клум­ба­ми, над кры­шей дома, где мать раз­ве­ши­ва­ла су­шить­ся мяту, — небо было не го­лу­бым. Оно было чёр­ным. Плот­ным, как дё­готь. И в этой чер­но­те мед­лен­но про­сту­пал кон­тур. Тон­кий. Длин­ный. Как лез­вие.

Кар­тин­ка сме­ни­лась.

Я бе­жа­ла по ка­мен­ной до­рож­ке, на­гре­той солн­цем. Бо­си­ком, рас­ки­нув руки, и ступ­ни го­ре­ли от жара. Впе­ре­ди сто­ял отец. Спи­ной ко мне. В этой спине, об­тя­ну­той льня­ным сюр­ту­ком, было столь­ко на­дёж­но­сти, что хва­та­ло на весь мир. На все мои стра­хи. На все «а вдру­г», ко­то­рые ещё не успе­ли во мне ро­дить­ся.

Он обер­нул­ся.

И я прыг­ну­ла.

Не до­бе­жав. Не до­ждав­шись. Прыг­ну­ла в пол­ной уве­рен­но­сти, что он пой­ма­ет. И он пой­мал. Под­хва­тил меня, вски­нул над го­ло­вой, и я взле­те­ла.

— Ну что, пти­ца? Вы­со­ко ле­та­ешь?

Небо кач­ну­лось надо мной. Го­лу­бое. Огром­ное. Бес­ко­неч­ное.

А по­том из-за его пле­ча я уви­де­ла лес.

Он сто­ял сте­ной — чёр­ный, мок­рый, чу­жой. И в этой стене, меж­ду ство­ла­ми, что-то дви­га­лось. Мед­лен­но. Тер­пе­ли­во. Как буд­то жда­ло, ко­гда я на­ко­нец по­смот­рю.

Я не успе­ла раз­гля­деть.

Ви­де­ние ис­та­я­ло.

Я си­де­ла на по­сте­ли. Ла­донь ле­жа­ла на гру­ди, под рёб­ра­ми. Там тлел тёп­лый уго­лёк. При­сы­пан­ный пеп­лом. Он грел — но не осве­щал. Не да­вал теп­ла — толь­ко на­по­ми­нал, что ко­гда-то был огонь.

Гор­ло сжа­ло. Ком встал где-то меж­ду клю­чи­ца­ми, тя­жё­лый, су­хой. Я ды­ша­ла че­рез нос. Мед­лен­но. Счи­тая вдо­хи, как учил отец: «Раз. Два. Три. Дер­жи. Вы­дох». По­мо­га­ло не все­гда. Но по­мо­га­ло.

Я сбро­си­ла оде­я­ло, под­ста­ви­ла лицо све­ту.

Рас­свет уже про­со­чил­ся в ком­на­ту. Он был стран­ным — не зо­ло­тым, не ро­зо­вым, а по­лу­про­зрач­ным, влаж­ным, буд­то саму ночь раз­ба­ви­ли во­дой, в ко­то­рую кап­ну­ли сок спе­ло­го пер­си­ка. Свет без теп­ла. Свет-при­зрак.

Став­ни ре­за­ли его на по­ло­сы, и по моим ще­кам бе­жа­ли зо­ло­тые реки. Кра­си­во. Но кра­со­та эта ра­ни­ла.

Пла­ти­но­вые во­ло­сы рас­сы­па­лись по пле­чам. Тя­жё­лые. Скольз­кие, как мок­рый шёлк. В дет­стве я нена­ви­де­ла рас­чё­сы­вать­ся. Мать би­тый час раз­би­ра­ла кол­ту­ны, а я вер­те­лась, ныла, дёр­га­лась. Те­перь коса ста­ла при­выч­кой. В до­ро­ге рас­пу­щен­ные пря­ди — непоз­во­ли­тель­ная рос­кошь. В них мож­но за­пу­тать­ся. С ними мож­но не услы­шать, как сза­ди хруст­ну­ла вет­ка.

Но сей­час, в этой крат­кой пе­ре­дыш­ке, я поз­во­ли­ла им ле­жать сво­бод­но.

Ма­лень­кое по­слаб­ле­ние.

Знак того, что я ещё не до кон­ца пре­вра­ти­лась в во­и­на.

Я по­ко­си­лась на от­ра­же­ние в мут­но­ва­том зер­ка­ле на­про­тив.

Гла­за.

Зе­лё­ные. Но ка­ко­го-то хо­лод­но­го, про­зрач­но­го от­тен­ка. Без ис­кры. Без дна. Так смот­ришь в воду лес­но­го озе­ра слиш­ком дол­го — и пе­ре­ста­ёшь раз­ли­чать, где за­кан­чи­ва­ет­ся вода и на­чи­на­ет­ся тьма.

Во взгля­де была ре­ши­мость. Но где-то за ней, в са­мой глу­бине, ещё ко­лы­ха­лась тень сна.

Мне снил­ся луг.

Жёл­тая ба­боч­ка. Бег без цели.

В этом сне на по­я­се не было меча.

Не надо было пом­нить па­ро­ли и явки.

И — глав­ное — ни­кто не умер.

Три «не». Три сте­ны, от­го­ро­див­шие меня от той де­воч­ки, ко­то­рой я была.

На тум­боч­ке сто­ял кув­шин. Гли­ня­ный, кри­во­бо­кий, с вы­дав­лен­ным узо­ром из ро­ма­шек. Не иде­аль­ный. Но ма­мин.

Я взя­ла его в ла­до­ни.

Гли­на от­ве­ти­ла су­хим теп­лом. Мо­жет быть, мне толь­ко ка­за­лось, что она до сих пор хра­нит при­кос­но­ве­ния ма­те­рин­ских паль­цев. Мо­жет быть. Но я всё рав­но при­жа­ла его креп­че.

Умы­лась.

Вода хо­ло­ди­ла кожу. Я рас­ти­ра­ла её по лицу, по шее, по клю­чи­цам, по за­тыл­ку. Кап­ли сте­ка­ли за во­рот ру­ба­хи, остав­ляя мок­рые до­рож­ки. Но тос­ка, за­стряв­шая где-то меж­ду серд­цем и гор­лом, не смы­ва­лась.

Я по­до­шла к зер­ка­лу вплот­ную.

Рама была тём­ной, ис­то­чен­ной жуч­ком. Пах­ла ста­рым ла­ком и вре­ме­нем. Из глу­би­ны стек­ла на меня смот­ре­ла де­вуш­ка.

Или уже жен­щи­на?

Я не зна­ла, где про­хо­дит гра­ни­ца.

Ску­лы за­ост­ри­лись. Под гла­за­ми лег­ли се­рые по­лу­ме­ся­цы — сле­ды бес­сон­ных но­чей и ре­ше­ний, ко­то­рые нель­зя из­ме­нить. Я всмат­ри­ва­лась в это лицо и ис­ка­ла ту Силь­ва­ну, что пле­ла вен­ки из оду­ван­чи­ков и ве­ри­ла, буд­то мир устро­ен пра­виль­но.

Я ис­ка­ла её.

И не на­шла.

Её там не было.

Как не было боль­ше и Кол­трей­на — того, ка­ким я его за­пом­ни­ла.

Я бро­си­ла взгляд в окно.

Оскол­ки вы­вес­ки пе­кар­ни ржа­ве­ли у во­рот. На со­сед­нем под­окон­ни­ке тор­ча­ли пру­ти­ки мёрт­вых цве­тов. По ка­мен­ной клад­ке на­про­тив полз­ли чёр­ные язы­ки ко­по­ти. Сле­ды по­жа­ра. Сле­ды вой­ны.

Ко­гда-то здесь пах­ло хле­бом. Печ­ным ды­мом. Мя­той, ко­то­рую мать раз­ве­ши­ва­ла су­шить­ся на кухне. Дети слуг но­си­лись у ру­чья, стро­и­ли за­пру­ды из гли­ны. Осе­нью к усадь­бе съез­жа­лись те­ле­ги, и тор­гов­ля шла до тем­но­ты. Жизнь ки­пе­ла.

Те­перь фли­ге­ля смот­ре­ли за­ко­ло­чен­ны­ми ок­на­ми, как пу­стые глаз­ни­цы.

А воз­дух зве­нел.

На­тя­ну­тый, как те­ти­ва пе­ред спус­ком.

Это была не ти­ши­на по­коя, а ти­ши­на угро­зы. Та, что пред­ше­ству­ет вы­стре­лу.

Я кос­ну­лась рамы кон­чи­ка­ми паль­цев.

Неж­но. По­чти с лю­бо­вью. Но не к себе — к тому, что оста­лось за стек­лом.

— Ты не та, — ска­за­ла я тихо. — И это не дом. Это эхо.

Сло­ва упа­ли в ти­ши­ну и не раз­би­лись.

«Ты не та» — от­каз от преж­ней себя. При­зна­ние того, что де­воч­ка с оду­ван­чи­ка­ми мерт­ва.

«Это не дом» — от­каз от ме­ста как ис­точ­ни­ка опо­ры. При­зна­ние того, что сте­ны боль­ше не за­щи­ща­ют.

«Это эхо» — са­мое горь­кое. Во­круг не было ни небы­тия, ни пу­сто­ты. Толь­ко эхо. Звук того, что уже от­зву­ча­ло.

Но мысль эта была яс­ной.

И имен­но в этой яс­но­сти ро­ди­лось что-то но­вое. В гру­ди про­ре­за­лось чув­ство — хо­лод­ное, острое, но своё. Не дет­ская на­деж­да. Взрос­лое упрям­ство.

Упрям­ство идти, даже если путь ле­жит по оскол­кам.

Я вы­дох­ну­ла.

Хва­тит вос­по­ми­на­ний.

Пора.

Села на край кро­ва­ти. Со­бра­ла во­ло­сы в ту­гую косу. Паль­цы дви­га­лись сами — при­выч­ное дви­же­ние, от­ра­бо­тан­ное до ав­то­ма­тиз­ма. За­ты­лок на­тя­ну­ло, кожа на вис­ках за­ны­ла — при­ят­но, отрезв­ля­ю­ще.

Лен­та.

Вы­цвет­шая алая.

Ли­и­на.

Я стя­ну­ла косу и за­мер­ла на се­кун­ду, при­жав ла­донь к за­тыл­ку.

— Го­то­во! Те­перь ты у меня при­вя­зан­ная, ни­ку­да не де­нешь­ся!

Её го­лос уда­рил от­ку­да-то из­нут­ри. Ко­рот­кая вспыш­ка. Лия сто­ит сза­ди, дёр­га­ет меня за пря­ди, хо­хо­чет. Я вижу её лицо — вес­нуш­ки на пе­ре­но­си­це, при­лип­ший к вис­ку ры­жий ло­кон.

То­гда я фыр­ка­ла и вы­ры­ва­лась.

Те­перь но­си­ла эту нить доб­ро­воль­но.

То, что в дет­стве было иг­рой, ста­ло ри­ту­а­лом. То, что было око­ва­ми, ста­ло свя­зью.

Я под­ня­лась.

Оде­ва­лась мол­ча и быст­ро. Тело пом­ни­ло каж­дое дви­же­ние луч­ше го­ло­вы. Ав­то­ма­тизм, вы­ра­бо­тан­ный неде­ля­ми ски­та­ний.

Хол­що­вые шта­ны — мяг­кие, раз­но­шен­ные, не скри­пя­щие на ходу. Льня­ная ру­ба­ха сво­бод­но скольз­ну­ла по пле­чам, ру­ка­ва до за­пя­стий. Ко­жа­ный пояс — два обо­ро­та — за­тя­нул­ся на та­лии. Нож­ны с ко­рот­ким клин­ком при­выч­но лег­ли на бед­ро. Плащ — бу­рый, в раз­во­дах, цве­та пре­лой лист­вы — на­ки­ну­ла по­верх, ка­пю­шон пока от­бро­си­ла на спи­ну.

В та­кой одеж­де лес при­ни­мал меня за свою.

Шаг в сто­ро­ну — и я тень сре­ди те­ней.

В ле­вый на­груд­ный кар­ман лег­ла кар­та. Тон­кая бу­ма­га, по­ме­чен­ная угол­ка­ми убе­жищ и без­опас­ны­ми бро­да­ми. Цель. Марш­рут. На­деж­да, что где-то ещё есть без­опас­ные ме­ста.

В пра­вый кар­ман — ме­шо­чек с тра­ва­ми. Ро­маш­ка — если на­ка­тит дур­ное. По­до­рож­ник — на слу­чай по­ре­за. Зве­робой — чтоб не сло­мать­ся.

Я вы­пря­ми­лась. Про­ве­ла ла­до­ня­ми по гру­ди, по по­я­су, про­ве­ри­ла, всё ли на ме­сте. Тело ото­зва­лось при­выч­ной го­тов­но­стью. Мыш­цы на­пряг­лись. Серд­це сту­ча­ло ров­но.

Я была го­то­ва.

И всё же, преж­де чем вый­ти, я ещё раз взгля­ну­ла в зер­ка­ло.

Из тем­но­ты на меня смот­ре­ла незна­ком­ка с зе­лё­ны­ми, про­зрач­ны­ми, как лес­ное озе­ро, гла­за­ми.

Я ей по­чти по­ве­ри­ла.

А за ок­ном — да­ле­ко, за ле­сом, за ре­кой, в дру­гой ча­сти Кол­трей­на, где неон ре­зал тем­но­ту, а стек­ло не зна­ло тре­щин, — кто-то по­ста­вил бо­кал на стол. Аб­сент кач­нул­ся. Зе­лё­ный. Ядо­ви­тый.

И этот кто-то улыб­нул­ся.

2

Он воз­ник на по­ро­ге бес­шум­но.

Не во­шёл — про­со­чил­ся сквозь по­лу­мрак, как про­са­чи­ва­ет­ся в ком­на­ту хо­лод­ный утрен­ний воз­дух, ко­гда от­кры­ва­ют дверь. Взлох­ма­чен­ный. Тёп­лый со сна. В мя­той льня­ной ру­ба­хе, с крас­ной по­ло­сой на пле­че — сле­дом от жёст­ко­го мат­ра­са. Бо­сые ступ­ни на про­хлад­ных дос­ках пола.

За­мер в двер­ном про­ёме и не сра­зу по­смот­рел на меня.

Сна­ча­ла — при­слу­шал­ся.

Я зна­ла эту его при­выч­ку. Сна­ча­ла слу­шать, по­том го­во­рить. Сна­ча­ла впу­стить в себя зву­ки дома, убе­дить­ся, что всё на ме­сте, что ни­что не трес­ну­ло, не сло­ма­лось, не умер­ло за ночь. Ста­рые часы в углу щёл­ка­ли, от­ку­сы­вая от ти­ши­ны се­кун­ду за се­кун­дой. За ок­ном ве­тер шур­шал, пе­ре­би­рая лист­ву. В ка­мине угли взды­ха­ли, осе­дая в золу.

Он слу­шал дом.

И, ка­жет­ся, толь­ко по­том поз­во­лил себе по­смот­реть на меня.

Ему два­дцать пять. Вы­со­кий, с той со­бран­ной ста­тью, ко­то­рая идёт не от позы, а от при­выч­ки дер­жать спи­ну там, где дру­гие гнут­ся. Ру­сые во­ло­сы па­да­ли на лоб. Он ма­ши­наль­но за­грёб их пя­тер­нёй на­зад, и они вста­ли торч­ком, смяг­чая жёст­кую ли­нию че­лю­сти. Три дня без бри­тья. Свет­лая ще­ти­на на ску­лах.

Но гла­за...

Свет­ло-се­рые, по­чти ме­тал­ли­че­ские, ко­гда он злил­ся или бо­ял­ся. Сей­час они смот­ре­ли ина­че.

Обо­ра­чи­вать­ся не при­шлось — я услы­ша­ла его ды­ха­ние.

Про­сто кив­ну­ла: за­хо­ди.

В этом кив­ке уме­сти­лось всё, на что у нас не было вре­ме­ни. «Ты — мой». «Дер­жись». «Я вер­нусь». Три фра­зы, ко­то­рые не бу­дут про­из­не­се­ны вслух. Но он услы­шал.

Тед шаг­нул в ком­на­ту.

Мед­лен­но. Слиш­ком мед­лен­но для че­ло­ве­ка, ко­то­рый толь­ко что под­нял­ся с по­сте­ли. Он не при­бли­жал­ся ко мне. Он при­бли­жал­ся к тому, что­бы на­чать раз­го­вор. А это куда труд­нее.

Оста­но­вил­ся в шаге.

Не тро­нул. Не схва­тил за пле­чи. Со­хра­нил ди­стан­цию, ко­то­рую мы оба дер­жа­ли как клят­ву: ува­жать путь друг дру­га, даже если путь уво­дит прочь.

— Ты уже… — на­чал он.

И осёк­ся.

Губы сжа­лись. Сло­во «го­то­ва» вста­ло по­пе­рёк гор­ла. Он вы­дох­нул и про­из­нёс глу­хо, с хри­пот­цой:

— Уже вы­хо­дишь.

Это не было во­про­сом. Кон­ста­та­ция. Го­речь, об­ле­чён­ная в фор­му утвер­жде­ния.

Я за­тя­ги­ва­ла шну­рок на за­пястье. Паль­цы не слу­ша­лись. Я дёр­ну­ла силь­нее, чем нуж­но, и узел вы­шел ту­гим, по­чти злым.

— Нуж­но успеть до по­лу­дня. В го­ро­де ждут. Ле­карств нет, а дети…

Я не до­го­во­ри­ла.

Он и не нуж­дал­ся в окон­ча­ни­ях. Он знал, что я де­лаю. И знал, по­че­му я долж­на идти.

— Отец зна­ет? — спро­сил он тихо.

Вот оно. Во­прос, ко­то­рый он не за­да­вал вслух до по­след­не­го.

— Зна­ет, что иду. Не зна­ет — куда.

Тед за­крыл гла­за. На се­кун­ду. Дол­гую, как вдох пе­ред прыж­ком.

— Я хо­тел бы с то­бой, — ска­зал он. По­чти про себя.

Он не про­сил. Не тре­бо­вал. Про­сто по­ло­жил пе­ре­до мной эту прав­ду, как кла­дут ключ на стол: вот, ре­шай.

Я от­ве­ти­ла мяг­ко, но без за­зо­ра для спо­ра:

— Нель­зя. Ты ну­жен здесь. Кто-то дол­жен ждать. Кто-то дол­жен…

Мой взгляд мет­нул­ся по ком­на­те.

Ста­рое пла­тье на спин­ке сту­ла. Ещё пах­ну­щее ла­ван­дой из на­ше­го сада. Кни­га на под­окон­ни­ке — рас­кры­тая, с за­клад­ка­ми из су­хих цве­тов, со­бран­ных про­шлым ле­том. Эти вещи тоже тре­бо­ва­ли за­щи­ты. Не мень­ше, чем те, кто ждал меня за во­ро­та­ми.

Я по­пы­та­лась снять тя­жесть. Улыб­ка вы­шла ко­рот­кой, кри­во­ва­той:

— Вдво­ём боль­ше шан­сов на­рвать­ся на пат­руль. Осо­бен­но по­сле того, как Ин­кви­зи­ция пе­ре­трях­ну­ла дом куз­не­ца. Слы­шал?

Он слы­шал. Кив­нул, при­зна­вая. Взгляд сно­ва упал на за­пястье.

На ко­жа­ный шну­рок с ку­соч­ком ян­та­ря.

Я спле­ла его сама. Дав­но. Ещё дев­чон­кой, с тон­ки­ми, нелов­ки­ми паль­ца­ми. Он не сни­мал его ни­ко­гда. И сей­час его паль­цы сами тя­ну­лись к та­лис­ма­ну, огла­жи­ва­ли ка­мень, ища в нём опо­ру. Или, мо­жет быть, от­вет на во­прос, ко­то­рый он ещё не за­дал.

— То­гда хотя бы по­обе­щай, что бу­дешь есть, — ска­зал он.

В го­ло­се про­ре­за­лась та са­мая за­бо­та, ко­то­рую он обыч­но пря­тал за де­ла­ми и мол­ча­ни­ем.

— Ты за­бы­ва­ешь. За­бы­ва­ешь пить. За­бы­ва­ешь оста­но­вить­ся.

Я уже взя­лась за двер­ную руч­ку. Хо­лод­ное же­ле­зо обо­жгло ла­донь.

— Обе­щаю. Буду же­вать хлеб на ходу. Как все­гда.

— Силь­ва­на!

Я оста­но­ви­лась на по­ро­ге.

Его го­лос уда­рил в спи­ну — не гром­ко, но так, что не обер­нуть­ся было нель­зя.

Я обер­ну­лась.

Свет из окна по­лос­нул по лицу, вы­хва­ты­вая вы­бив­шу­ю­ся прядь — бе­лую на фоне тём­ной рамы. И в этот миг я была не под­поль­щи­ца. Не боец. Про­сто де­вуш­ка, сто­я­щая на по­ро­ге и не зна­ю­щая, вер­нёт­ся ли.

Тед пре­одо­лел раз­де­ляв­ший нас шаг.

Он не схва­тил меня. Не стис­нул. Он при­жал­ся лбом к мо­е­му лбу.

Я по­чув­ство­ва­ла его ды­ха­ние. Сбив­чи­вое. Тёп­лое. По­чув­ство­ва­ла, как ко­ло­тит­ся его серд­це. Или, мо­жет быть, это моё ко­ло­ти­лось, а он про­сто был слиш­ком близ­ко, что­бы от­ли­чить.

Мы сто­я­ли так — лоб в лоб, гла­за в гла­за.

Его руки ви­се­ли вдоль тела. Мои — сжи­ма­ли край пла­ща. Наша лю­бовь не уме­ла кри­чать. Она го­во­ри­ла тихо — че­рез ка­са­ния и мол­ча­ние, че­рез обе­ща­ния, дан­ные не гу­ба­ми, а чем-то глуб­же.

И вот здесь — в этой ти­шине, в этом теп­ле, в этой пра­виль­но­сти — со мной слу­чи­лось то, чего я не по­ня­ла.

Тело ото­зва­лось.

Не на Тэда. Не на его бли­зость. На что-то дру­гое. Чу­жое.

Вни­зу жи­во­та раз­ли­лась тя­жесть. Тёп­лая, гу­стая, тя­ну­щая. Я по­чув­ство­ва­ла, как сос­ки на­пряг­лись под ру­ба­хой — рез­ко, бо­лез­нен­но, без при­чи­ны. Меж­ду бё­дер ста­ло влаж­но. Я не по­ня­ла, что это. Я ни­ко­гда не чув­ство­ва­ла та­ко­го. Не с Те­дом. Не с со­бой. Тело зна­ло что-то, чего не зна­ла я, — и оно от­зы­ва­лось на то, чего не было в ком­на­те.

Я за­сты­ла.

Стыд уда­рил в лицо. Жа­ром. До кор­ней во­лос.

Что это? По­че­му сей­час? По­че­му здесь — с ним, с Те­дом, ко­то­рый дер­жит меня за пле­чи и го­во­рит о люб­ви?

Я не зна­ла.

И имен­но это пу­га­ло боль­ше все­го.

Где-то на пе­ри­фе­рии со­зна­ния мельк­ну­ло ви­де­ние.

Чу­жое. Непро­ше­ное.

Хо­лод. Не воз­дух — ме­талл. При­кос­но­ве­ние к коже, ко­то­рое не долж­но было быть при­ят­ным. Но по по­зво­ноч­ни­ку про­ка­ти­лась дрожь — и не от стра­ха.

Чей-то вы­дох. На за­тыл­ке. Близ­ко. Так близ­ко, что во­лос­ки вста­ли ды­бом.

За­пах. Та­бак. Что-то тра­вя­ное, горь­кое. Аб­сент.

Я вздрог­ну­ла.

И про­гна­ла ви­де­ние.

Но тело не от­пу­сти­ло. Ещё се­кун­ду. Две. Три. Я сто­я­ла в объ­я­ти­ях Теда, чув­ствуя, как что-то внут­ри меня мед­лен­но, неохот­но за­кры­ва­ет­ся об­рат­но. Как зверь, ко­то­ро­го спуг­ну­ли.

То­гда я ве­ри­ла: на­сто­я­щие чув­ства долж­ны быть имен­но та­ки­ми как у нас с Те­дом. Чи­сты­ми. Про­сты­ми. Вза­им­ны­ми.

То­гда.

— Я люб­лю тебя, — вы­дох­нул Тед.

Без па­фо­са. Без над­ры­ва. Про­сто ска­зал. И от этой про­сто­ты в ком­на­те ста­ло тес­но — слов­но сло­ва за­ня­ли со­бой весь воз­дух.

— Боль­ше все­го на све­те.

В гла­зах за­щи­па­ло.

Я не поз­во­ли­ла себе морг­нуть. Слё­зы — это для тех, кто мо­жет поз­во­лить себе сла­бость. А мне сей­час нуж­на была сила. Дой­ти. Вер­нуть­ся. Не рас­кле­ить­ся.

— И я тебя. Все­гда.

Ска­за­ла — и услы­ша­ла, как го­лос дрог­нул на по­след­нем сло­ге.

Не от люб­ви.

От сты­да.

По­то­му что где-то глу­бо­ко, под серд­цем, там, куда я сама бо­я­лась за­гля­ды­вать, толь­ко что ше­вель­ну­лось дру­гое.

Не име­ю­щее от­но­ше­ния ни к Теду, ни к это­му дому, ни к ти­хой пра­виль­но­сти на­ших чувств.

Не мысль. Даже не же­ла­ние. Ско­рее — пред­чув­ствие. Смут­ное, как шум да­лё­кой реки, ко­то­рую ещё не ви­дишь, но уже зна­ешь: она там. И те­че­ние у неё быст­рое.

Оно не от­ме­ня­ло моей люб­ви. Не де­ла­ло её ло­жью. Про­сто ря­дом с ней — или под ней — зре­ло что-то иное. Безы­мян­ное. Острое. Нетер­пе­ли­вое.

Тьма ли это? Го­лод ли? Или про­сто уста­лость, на­учив­шая меня чу­ять опас­ность рань­ше, чем её услы­шат дру­гие?

Я не зна­ла.

И имен­но по­это­му при­хлоп­ну­ла это дви­же­ние преж­де, чем оно пре­вра­ти­лось в мысль.

Уже на по­ро­ге я обер­ну­лась — жад­но, быст­ро, за­би­рая с со­бой его лицо.

Ску­лы. Ще­ти­ну. Се­рые гла­за.

Луч скольз­нул по ян­та­рю на его за­пястье, и ка­мень вспых­нул — ры­жий, тёп­лый, жи­вой.

Наша связь.

Пока ещё наша.

Дверь за­кры­лась.

За ней — ти­ши­на.

А во мне — дрожь, ко­то­рой я не по­ни­ма­ла. И жар, ко­то­ро­го не хо­те­ла. Ко­то­рый не дол­жен был остать­ся.

Но остал­ся.

3

Тело пом­ни­ло до­ро­гу луч­ше меня.

Шаг — лёг­кий спуск. Два — ров­ное ме­сто. Три — неза­мет­ный подъ­ём. Я не смот­ре­ла под ноги. Не нуж­но. Де­сят­ки та­ких пе­ре­хо­дов впе­ча­та­лись в мыш­цы, в су­хо­жи­лия, в ко­сти. Ноги сами на­хо­ди­ли нуж­ные кам­ни, об­хо­ди­ли пре­да­тель­ски скольз­кую рос­сыпь щеб­ня, ны­ря­ли в уз­кие про­све­ты меж­ду кор­ня­ми.

Утрен­ний ту­ман цеп­лял­ся за ниж­ние вет­ки. Солн­це про­би­ва­ло лист­ву ко­сы­ми стол­ба­ми, и роса го­ре­ла так, буд­то кто-то рас­сы­пал би­тое стек­ло.

Я не за­ме­ча­ла этой кра­со­ты.

Мыс­ли тёр­лись внут­ри, как ка­ме­шек в са­по­ге, — не вы­трях­нешь, не оста­но­вишь­ся. Ме­шо­чек с тра­ва­ми на по­я­се ка­чал­ся в такт ша­гам. В го­ло­ве — циф­ры, ад­ре­са, име­на. В ста­рой ча­сти го­ро­да дети го­ре­ли в ли­хо­рад­ке: гряз­ная вода, ан­ти­са­ни­та­рия, от­сут­ствие нор­маль­ных ле­карств. У меня — несколь­ко гор­стей су­шё­ной мяты и ро­маш­ки. Если се­год­ня не раз­до­бу­ду хи­нин, кто-то из них не пе­ре­жи­вёт эту неде­лю.

Под ру­ба­хой, на гру­ди, у са­мо­го серд­ца — узел.

Про­стая ве­рёв­ка. По­тем­нев­шая от пота и вре­ме­ни. Я но­си­ла её два года. Отец за­вя­зал её сам, в ту ночь, ко­гда ухо­дил в лес. «Пусть этот узел бу­дет па­мя­тью. Пусть свя­жет тебя с тем, чем был и од­наж­ды сно­ва бу­дет Кол­трей­н».

С тех пор я раз­вя­зы­ва­ла и за­вя­зы­ва­ла её де­сят­ки раз. Каж­дый раз — как мо­лит­ва. Как раз­го­вор с че­ло­ве­ком, ко­то­ро­го нет ря­дом.

Ино­гда, по но­чам, я про­сы­па­лась от того, что ве­рёв­ка хо­ло­де­ла. Рез­ко. Как ме­талл на мо­ро­зе. Я не зна­ла, что это зна­чит. Отец не объ­яс­нял. Но каж­дый раз по­сле это­го в ста­рой ча­сти по­яв­ля­лись но­вые ли­стов­ки — с при­зы­ва­ми, с да­та­ми, с име­на­ми. И я по­ни­ма­ла: он жив. Он ра­бо­та­ет. Он пом­нит.

Я сжа­ла узел сквозь ткань.

Жив.

Пока — жив.

Па­мять не спра­ши­ва­ет, го­то­ва ли ты.

Она вры­ва­ет­ся.

Отец сто­ял на кре­пост­ной стене.

Вы­со­кий. С се­ди­ной на вис­ках. Ве­тер вы­ди­рал плащ из-под за­стёж­ки, и ткань хло­па­ла, как кры­ло под­би­той пти­цы. За­кат за его спи­ной был баг­ро­вым, гу­стым, буд­то небо ра­ни­ли, и оно ис­те­ка­ло све­том.

Он го­во­рил ров­но. Без па­фо­са. И от это­го было страш­нее вся­ко­го кри­ка.

— Наша зем­ля дер­жит­ся на трёх ве­щах: честь, па­мять, вер­ность. Пока мы пом­ним — мы живы.

Мне то­гда было сем­на­дцать.

Я ки­ва­ла, не по­ни­мая и по­ло­ви­ны.

Те­перь я по­ни­ма­ла каж­дую бук­ву.

Отец сжал моё пле­чо. Паль­цы впи­лись так, что по­том остал­ся си­няк. Я пом­ни­ла этот си­няк. Пом­ни­ла, как он на­ли­вал­ся си­ре­не­вым, как бо­лел, ко­гда я под­ни­ма­ла руку, как ис­че­зал — мед­лен­но, неохот­но, остав­ляя по­сле себя жел­тиз­ну.

— Ты — наша па­мять, — ска­зал он.

То­гда это зву­ча­ло как по­хва­ла.

Те­перь — как при­го­вор.

Пер­вый день втор­же­ния я пом­ню до ме­ло­чей.

Утро было яр­ким, по­чти празд­нич­ным. Пах­ло цве­ту­щей виш­ней. Дети но­си­лись с воз­душ­ны­ми зме­я­ми, и змеи пля­са­ли в небе — жёл­тые, крас­ные, с длин­ны­ми лен­та­ми хво­стов. Пе­карь вы­став­лял го­ря­чие бул­ки на де­ре­вян­ные лот­ки. Я шла к реке за по­ле­вы­ми цве­та­ми для вен­ка.

И тут зем­ля вздрог­ну­ла.

Глу­хой удар.

Буд­то ку­ла­ком в грудь мира.

А по­том — гро­хот.

Под­ко­пы под го­род­ские во­ро­та рва­ну­ли так, что по­су­да по­па­да­ла с по­лок, а люди — на ко­ле­ни. Я ви­де­ла, как ста­рик, си­дев­ший на крыль­це, вдруг ока­зал­ся на зем­ле, рас­ки­нув руки, и лицо у него было та­кое, буд­то он ви­дит ко­нец све­та.

За­пах гари по­лез в гор­ло. Ед­кий. Лип­кий. Он въел­ся в во­ло­сы, в одеж­ду, в кожу. Я по­том неде­лю не мог­ла от него от­мыть­ся. Даже во сне чув­ство­ва­ла его — горь­кий, как пе­пел.

Кри­ки. Ржа­ние ко­ней. Лязг ору­жия.

Всё сме­ша­лось в один сплош­ной вой.

Ко­роль Ла­герт вос­се­дал на во­ро­ном же­реб­це.

Я ви­де­ла его мель­ком — че­рез дым, че­рез бе­гу­щих лю­дей, че­рез ужас, ко­то­рый раз­мы­вал кар­тин­ку. Он смот­рел на про­ис­хо­дя­щее с тем же вы­ра­же­ни­ем, с ка­ким раз­гля­ды­ва­ют скуч­ную пье­су. Ни зло­сти. Ни тор­же­ства. Толь­ко хо­лод.

Ста­ри­ки шеп­та­ли, сжи­мая ико­ны:

— Это не вой­на. Это ис­треб­ле­ние.

Под­вал.

Мать при­жи­ма­ла меня и Лию к себе. Над го­ло­вой то­по­та­ли чу­жие са­по­ги. Гро­хо­та­ла пе­ре­вёр­ну­тая ме­бель. Смех. Хрип­лый, чу­жой, страш­ный.

Мать шеп­та­ла мо­лит­вы.

Она зна­ла их на­изусть — ста­рые, ба­буш­ки­ны, с пе­ву­чи­ми окон­ча­ни­я­ми. Мы ре­ве­ли в го­лос, а она всё шеп­та­ла, и её го­лос то­нул в на­шем пла­че, как то­нет в бурю сла­бый ого­нёк.

Я не по­ни­ма­ла, по­че­му небо боль­ше не си­нее.

А по­том при­шёл отец.

Ве­че­ром пер­во­го дня. Из­ра­нен­ный. Лицо в за­сох­шей кро­ви, бровь рас­се­че­на, рука пе­ре­тя­ну­та ка­кой-то тряп­кой. Но взгляд — преж­ний. Тот са­мый, с ко­то­рым он смот­рел со сте­ны.

Он со­брал тех, кто не со­гнул спи­ну пе­ред за­во­е­ва­те­лем.

Без­лун­ная ночь. Они ухо­ди­ли в лес — тени сре­ди те­ней.

Пе­ред тем как ис­чез­нуть, отец об­нял меня. Его руки — все­гда ка­мен­ные, все­гда спо­кой­ные — дро­жа­ли. Я по­чув­ство­ва­ла, как они сжи­ма­ют­ся на моей спине, как паль­цы цеп­ля­ют­ся за ткань, буд­то он бо­ял­ся, что я рас­сып­люсь.

— Ты — наша па­мять. Живи, что­бы рас­ска­зать. Что­бы од­наж­ды мы вер­ну­лись.

За­ве­ща­ние.

Не прось­ба.

Он ушёл в тем­но­ту, и тьма со­мкну­лась за ним, как вода.

Ве­стей не было.

Ни пись­ма. Ни зна­ка. Ни слу­ха.

Ино­гда я ло­ви­ла себя на мыс­ли: на­вер­ное, мёртв. И тут же от­бра­сы­ва­ла её — по­то­му что если мёртв, то у меня не оста­лось ни­ко­го.

Мать и Лию ли­хо­рад­ка за­бра­ла в пер­вые же ме­ся­цы.

Я хо­ро­ни­ла их сама.

А по­том — пла­ка­ты.

Они по­яви­лись вне­зап­но. На сте­нах до­мов, на стол­бах, на за­бо­рах — вез­де. Лицо отца смот­ре­ло на меня с со­тен стен. Се­дые во­ло­сы. Уста­лое, но гор­дое лицо. Пря­мая осан­ка даже на ри­сун­ке. Ху­дож­ник, ри­со­вав­ший порт­рет, был та­лант­лив — он пой­мал то, что нель­зя пой­мать: непре­клон­ность.

«РАЗЫС­КИ­ВА­ЕТ­СЯ. ДЖЕЙ­КОБ ЭТВУД. ГЛА­ВАРЬ МЯ­ТЕЖ­НИ­КОВ. ОСО­БО ОПА­СЕН. ЗА СВЕ­ДЕ­НИЯ — НА­ГРА­ДА».

Я зна­ла эти сло­ва на­изусть. Каж­дую бук­ву. Каж­дый за­ви­ток на порт­ре­те. Я про­хо­ди­ла мимо них каж­дый день — и каж­дый раз от­во­ди­ла взгляд. По­то­му что смот­реть на его лицо, зная, что он где-то там, жи­вой, но недо­ся­га­е­мый, — это как гло­тать стек­ло.

Но ино­гда — не от­во­ди­ла.

Ино­гда я оста­нав­ли­ва­лась. Смот­ре­ла. Дол­го. Пока гла­за не за­щи­па­ло. И шеп­та­ла — од­ни­ми гу­ба­ми, что­бы ни­кто не услы­шал:

— Жив. Пока — жив.

Те­перь Кол­трейн — два го­ро­да на од­ном пе­ре­крёст­ке.

Пе­ре­крё­сток этот — ла­ко­мый ку­сок для Ле­бро­на, огром­ной им­пе­рии, по­гло­тив­шей все Юж­ные Зем­ли. Че­рез Кол­трейн идут пря­но­сти с юга, руда с гор, шёлк с за­па­да. Кто кон­тро­ли­ру­ет его — дер­жит по­ло­ви­ну кон­ти­нен­та за гор­ло.

Ле­брон при­шёл с юга — и при­нёс с со­бой не толь­ко мечи.

Он при­нёс свою веру.

Язы­че­скую. Чув­ствен­ную. По­роч­ную — так го­во­ри­ли ста­ри­ки, кре­стясь. Там не мо­лят­ся в ти­шине, не пря­чут тело под тка­нью, не сты­дят­ся же­ла­ния. Там по­рок воз­ве­дён в аб­со­лют. Там власть и на­сла­жде­ние — одно. Там ца­рит не бог, а плоть.

Я слы­ша­ла рас­ска­зы. Шё­по­том, в под­ва­лах, у коп­тя­щих све­чей.

О том, что пра­ви­те­ли Ле­бро­на са­мые раз­врат­ные ко­ро­ли ко­гда либо пра­вив­шие в этом мире. О том, как в пол­но­лу­ние жи­те­ли Ле­бро­на жгут ко­ст­ры, и тан­цу­ют во­круг них об­на­жён­ны­ми, и от­да­ют тела бо­гам — или друг дру­гу. О том, что там нет сты­да, нет гре­ха, нет вины. Толь­ко же­ла­ние. Толь­ко власть. Толь­ко ты — и то, что ты го­тов взять.

Ста­ри­ки пле­ва­лись. Жен­щи­ны от­во­ди­ли гла­за. Муж­чи­ны сжи­ма­ли ку­ла­ки.

А я слу­ша­ла — и где-то в глу­бине, под серд­цем, что-то от­зы­ва­лось. Не по­ни­ма­ни­ем. Не одоб­ре­ни­ем. Чем-то тём­ным, чего я сама в себе бо­я­лась.

Я гна­ла это. Гна­ла мо­лит­вой. Гна­ла па­мя­тью о ма­те­ри.

Но оно оста­ва­лось.

Их тех­но­ло­гии ка­за­лись нам дья­воль­ски­ми.

Же­лез­ные зве­ри без ло­ша­дей — они ры­ча­ли и нес­лись по ас­фаль­ту, и ста­ри­ки кре­сти­лись, гля­дя на них. Стек­лян­ные гла­за на стол­бах — они вспы­хи­ва­ли по но­чам, за­ли­вая ули­цы мёрт­вым све­том, и в этом све­те не было ни теп­ла, ни тени. Дья­воль­ские огни — нео­но­вые, ядо­ви­тые, зе­лё­ные и крас­ные, — они го­ре­ли в но­вой ча­сти, и от их блес­ка бо­ле­ли гла­за.

Го­во­ри­ли, что в Ле­броне есть ма­ши­ны, ко­то­рые слы­шат шё­пот че­рез сте­ны. Есть зер­ка­ла, ко­то­рые пом­нят лица. Есть две­ри, ко­то­рые от­кры­ва­ют­ся от при­кос­но­ве­ния толь­ко од­ной ла­до­ни — и не от­кры­ва­ют­ся ни для кого дру­го­го.

Это ка­за­лось невоз­мож­ным. Кол­дов­ским. Гре­хов­ным.

Но это было.

И гра­ни­ца про­шла по реке.

Ши­ро­кая, мут­ная, — она от­ра­жа­ла две ре­аль­но­сти.

На од­ном бе­ре­гу — туск­лые огни и гни­лые кры­ши.

На дру­гом — неон и стек­ло.

Ста­рая часть — ла­би­ринт уло­чек, мо­щён­ных бу­лыж­ни­ком, ко­то­рый рас­кро­шил­ся и за­рос мхом.

Дома — не дома, а осто­вы. По­ко­сив­ши­е­ся. С про­гнив­ши­ми стро­пи­ла­ми. С вы­би­ты­ми ок­на­ми, за­ко­ло­чен­ны­ми дос­ка­ми, ко­то­рые уже сами еле дер­жат­ся. Сте­ны в тре­щи­нах. Сквозь шту­ка­тур­ку тор­чат гни­лые брёв­на, как рёб­ра уми­ра­ю­ще­го зве­ря.

Воз­дух здесь тя­жё­лый. Сы­рость. Тлен. За­пах сы­рых уг­лей и гни­ю­щих от­бро­сов. Он осе­да­ет на язы­ке, лип­нет к нёбу. Его не вы­плю­нуть.

Днём ули­цы пу­сты. Из­ред­ка мельк­нёт со­гну­тая фи­гу­ра в лох­мо­тьях — тень сре­ди те­ней.

Ве­че­ром за­жи­га­ют­ся ред­кие фо­на­ри. Туск­лые. Дро­жа­щие. Они не раз­го­ня­ют тем­но­ту, а лишь под­чёр­ки­ва­ют её.

В до­мах — хо­лод. Дров нет. Уголь — рос­кошь.

Се­мьи ютят­ся в од­ной ком­на­те. Спят на со­ло­ме. Укры­ва­ют­ся ве­то­шью. Дети с впа­лы­ми ще­ка­ми и пу­сты­ми гла­за­ми бро­дят в по­ис­ках съест­но­го. Ста­ри­ки уми­ра­ют мол­ча: ле­карств нет, вра­чей по­чти не оста­лось.

Те, кто ещё мо­жет ра­бо­тать, на­ни­ма­ют­ся в но­вую часть — за гро­ши, за уни­же­ние, за пра­во вер­нуть­ся ве­че­ром и не смот­реть в го­лод­ные гла­за до­маш­них.

А на том бе­ре­гу — дру­гая все­лен­ная.

Ши­ро­кие про­спек­ты. Иде­аль­ный ас­фальт. Свет — яр­кий, за­ли­ва­ю­щий всё, не остав­ля­ю­щий те­ням ни шан­са. Зда­ния с зер­каль­ны­ми фа­са­да­ми. На пер­вых эта­жах — бу­ти­ки: брил­ли­ан­ты за пу­ле­не­про­би­ва­е­мым стек­лом, пла­тья, рас­ши­тые блёст­ка­ми, меха на ма­не­ке­нах.

По до­ро­гам сколь­зят ав­то­мо­би­ли. Хро­ми­ро­ван­ные. Бле­стя­щие. Они от­ра­жа­ют огни ка­зи­но и ноч­ных клу­бов, и ка­жет­ся, что по ули­цам ка­тят­ся жид­кие зер­ка­ла.

Ве­че­ром ули­цы за­пол­ня­ют­ся людь­ми в эле­гант­ных на­ря­дах. Муж­чи­ны в ко­стю­мах с иго­лоч­ки. Жен­щи­ны в пла­тьях, свер­ка­ю­щих, как ры­бья че­шуя. Из две­рей клу­бов бьёт му­зы­ка, смех, звон бо­ка­лов.

В ка­зи­но кру­тят­ся ру­лет­ки. За сто­ла­ми си­дят те, кто мо­жет про­иг­рать ме­сяч­ную зар­пла­ту за ве­чер — и не за­ме­тить.

Нео­но­вые ру­сал­ки из­ви­ва­ют­ся над вхо­дом в «Глу­бин­ные со­блаз­ны», обе­щая за­бве­ние. Ря­дом — вит­ри­на «Лун­но­го от­блес­ка»: брил­ли­ан­ты под­ми­ги­ва­ют сквозь бро­ни­ро­ван­ное стек­ло. Ла­зер­ные лучи прон­за­ют дым танц­по­лов. Ди­джеи за­да­ют ритм. Тол­па дви­жет­ся как еди­ное су­ще­ство.

А в укром­ных уг­лах — за за­кры­ты­ми две­ря­ми «Шеп­чу­щих са­до­в» — про­да­ют ил­лю­зию сво­бо­ды. В под­ва­лах «Глу­бин­но­го при­ли­ва» на кон ста­вят не день­ги. Годы жиз­ни.

Жи­те­ли но­вой ча­сти — дель­цы, во­вре­мя пе­ре­мет­нув­ши­е­ся к но­вой вла­сти. Чи­нов­ни­ки на теп­лых ме­стах. Ари­сто­кра­тия из Ле­бро­на.

Для них день­ги — не сред­ство. Воз­дух.

На ста­рую часть они смот­рят свы­со­ка — если во­об­ще вспо­ми­на­ют о ней. Пе­ре­жи­ток. До­сад­ное недо­ра­зу­ме­ние, ко­то­рое ско­ро рас­со­сёт­ся само.

Река ста­ла не про­сто во­дой.

Про­па­стью.

Ино­гда по но­чам с но­во­го бе­ре­га до­но­сят­ся фей­ер­вер­ки. Му­зы­ка. Смех. Хлоп­ки пе­тард. Они эхом ка­тят­ся над ста­рой ча­стью, на­по­ми­ная: вот она, дру­гая жизнь.

Толь­ко мост по­чти раз­ру­шен.

А на един­ствен­ном пе­ре­хо­де охра­на про­ве­ря­ет до­ку­мен­ты, за­дер­жи­вая взгляд на каж­дом шве, на каж­дой за­пла­те.

Ни­щим вход за­крыт.

Я шла по лесу.

Лес не знал гра­ниц. Лес не знал, где кон­ча­ет­ся ста­рая часть и на­чи­на­ет­ся но­вая. Лес про­сто был. Древ­ний, мок­рый, чу­жой. Он при­ни­мал меня — но не как свою. Как тень. Как вре­мен­ную го­стью.

Я сжа­ла узел сквозь ткань.

Жив.

Пока — жив.

В ста­рой ча­сти шеп­чут­ся тише и огля­ды­ва­ют­ся на тени у стен.

В но­вой — уси­ли­ли пат­ру­ли.

Кол­трейн ба­лан­си­ру­ет на лез­вии.

Я шла по это­му лез­вию.

И под ру­ба­хой, на гру­ди, у са­мо­го серд­ца, узел хо­ло­дел.

4

Тро­па ви­ля­ла меж­ду древни­ми ду­ба­ми.

Их уз­ло­ва­тые кор­ни вы­пи­ра­ли из зем­ли, как вены на ру­ках у ста­ри­ков, и то и дело но­ро­ви­ли ухва­тить за са­пог. Один та­кой ко­рень до­бил­ся сво­е­го. Я за­пну­лась, взмах­ну­ла ру­ка­ми, чу­дом удер­жа­ла рав­но­ве­сие. Сквозь зубы вы­рва­лось ко­рот­кое ру­га­тель­ство — рез­кое, как вы­дох боли.

При­се­ла на кор­точ­ки.

За­мер­ла.

Слу­ша­ла.

Ти­ши­на.

Где-то сле­ва, в глу­бине леса, про­кри­ча­ла пти­ца. Три ноты. Услов­ный сиг­нал. Свои.

Я от­ве­ти­ла сви­стом — рез­ким, ко­рот­ким, как щел­чок хлы­ста, — и под­ня­лась. На ходу отрях­ну­ла ла­до­ни. Тело сно­ва при­шло в дви­же­ние. Но мыс­ли уже свер­ну­ли туда, куда я их не зва­ла.

В Ро­ку­эл­ле — двор­це уби­то­го пра­ви­те­ля, вы­ре­зан­но­го вме­сте с се­мьёй, — те­перь хо­зяй­ни­чал сын Ла­гер­та.

Мо­ло­дой.

Же­сто­кий.

Ему был два­дцать один год. Все­го два­дцать один — а за пле­ча­ми уже столь­ко, что ста­ри­ки блед­не­ли, услы­шав его имя.

О нём шеп­та­ли та­кое, от чего но­чью про­сы­па­ешь­ся в хо­лод­ном поту. Его вы­со­че­ство Диа­мант, гер­цог Ва­лен­тайн. По­ве­ли­тель Кол­трей­на. Гла­ва ор­де­на Свя­щен­ной Ин­кви­зи­ции.

Я ни­ко­гда его не ви­де­ла.

Но в каж­дом рас­ска­зе, в каж­дом пе­ре­ска­зе с чу­жих слов он вы­хо­дил од­ним и тем же: лицо — буд­то вы­ре­зан­ное из мра­мо­ра, без­упреч­ное до дро­жи. Гла­за — хо­лод­ные, про­зрач­ные, как вода в гор­ном озе­ре, где ни­кто не ку­па­ет­ся, по­то­му что дна не вид­но. Улыб­ка — тон­кая, по­чти неза­мет­ная, — не обе­ща­ла ни­че­го хо­ро­ше­го, но люди всё рав­но опус­ка­ли взгляд пер­вы­ми.

Не из по­чте­ния.

Из ин­стинк­та.

От та­кой кра­со­ты хо­чет­ся от­шат­нуть­ся, как от лез­вия.

Пат­руль про­шёл здесь недав­но.

Я за­ме­ти­ла при­мя­тую тра­ву. По­том — се­рый лос­кут на вет­ке. Та­кие но­си­ли сол­да­ты Ле­бро­на.

Серд­це уда­ри­ло в рёб­ра.

Я обо­шла это ме­сто по дуге, вжи­ма­ясь пле­чом в шер­ша­вые ство­лы. Дви­же­ния ста­ли осто­рож­ны­ми, вы­ве­рен­ны­ми — охот­ник, по­чу­яв­ший чу­жое при­сут­ствие. Нозд­ри раз­ду­ва­лись, ловя за­па­хи. Ни дыма. Ни пота. Ни ме­тал­ла. Ушли.

Но мыс­ли сно­ва вер­ну­лись к нему.

Слу­хи о Диа­ман­те полз­ли по зем­лям, как зме­и­ный вы­во­док: не оста­но­вишь, не при­хлоп­нешь.

Каз­нит за ко­сой взгляд. За­дер­жал­ся гла­за­ми на долю се­кун­ды доль­ше, чем доз­во­ле­но, — и утром твоё имя ис­че­за­ет из спис­ков жи­вых.

Ка­ра­ет за сло­во. Даже за шё­пот в тём­ном углу.

Ин­кви­зи­то­ры при­хо­дят но­чью, и ве­тер до­но­сит из под­ва­лов Ро­ку­эл­ла при­глу­шён­ные, нече­ло­ве­че­ские зву­ки.

Но го­во­ри­ли не толь­ко о каз­нях.

Го­во­ри­ли о дру­гом. О том, что в его по­ко­ях тво­рит­ся то, о чём не рас­ска­зы­ва­ют де­тям. О том, что он дер­жит жен­щин — и не одну. О том, что они вхо­дят в его спаль­ню — и не вы­хо­дят. Или вы­хо­дят — но дру­ги­ми. С пу­сты­ми гла­за­ми. С улыб­кой, ко­то­рая не схо­дит с лица, даже ко­гда они пла­чут.

Го­во­ри­ли, что он да­рит их. При­бли­жён­ным. Го­стям. Тем, кто за­слу­жил. Или — тем, кого нуж­но уни­зить.

Го­во­ри­ли, что он за­став­ля­ет смот­реть. Что в его по­ко­ях есть зер­ка­ла — на по­тол­ке, на сте­нах, — и он не поз­во­ля­ет от­во­дить взгляд. Ни от себя. Ни от дру­гих. Ни от того, что он де­ла­ет.

Го­во­ри­ли, что он не зна­ет сло­ва «нет». По­то­му что для него его не су­ще­ству­ет.

И — са­мое страш­ное — го­во­ри­ли, что жен­щи­ны воз­вра­ща­ют­ся. Сами. Доб­ро­воль­но. Что они про­сят ещё. Что они не мо­гут без него. Что он ло­ма­ет их так, что они на­чи­на­ют лю­бить свой слом.

Я слу­ша­ла это — в под­ва­лах, у ко­ст­ров, в оче­ре­дях за хле­бом.

И — вот что было стран­но.

Я за­по­ми­на­ла.

Не име­на. Не даты. Не лица. Де­та­ли. Зер­ка­ла на по­тол­ке. Улыб­ка, ко­то­рая не схо­дит с лица, даже ко­гда пла­чут. Жен­щи­ны, ко­то­рые воз­вра­ща­ют­ся. Сами.

Я не по­ни­ма­ла, по­че­му это оста­ёт­ся во мне. По­че­му я пе­ре­би­раю это в го­ло­ве — сно­ва и сно­ва, как чёт­ки. По­че­му слу­хи о его же­сто­ко­сти не от­пу­ги­ва­ют меня. А тя­нут. Тихо. На­стой­чи­во. Как те­че­ние под во­дой.

Это не был страх.

Это не был гнев.

Это было лю­бо­пыт­ство. Тём­ное. Лип­кое. Чу­жое.

Я хо­те­ла знать. Что про­ис­хо­дит в этих по­ко­ях. Что он де­ла­ет с ними. По­че­му они воз­вра­ща­ют­ся. Что там — за зер­ка­ла­ми, за за­кры­ты­ми две­ря­ми, за мол­ча­ни­ем, ко­то­рое кри­чит гром­че лю­бых зву­ков.

Я нена­ви­де­ла себя за это.

По­то­му что я — та, что хо­ро­ни­ла мать и сест­ру. Та, что по­кля­лась мстить. Та, что пом­нит лица и име­на. Я не име­ла пра­ва хо­теть знать это.

Но я хо­те­ла.

И это пу­га­ло меня силь­нее, чем каз­ни. Силь­нее, чем ин­кви­зи­то­ры. Силь­нее, чем слу­хи о под­ва­лах.

По­то­му что это было во мне.

Пару раз я ви­де­ла его при­бли­жён­ных.

Они дви­га­лись бес­шум­но, го­во­ри­ли ред­ко, и гла­за у них были пу­стые. Ку­коль­ные.

Са­мое жут­кое — ни­кто не мог ска­зать на­вер­ня­ка, где за­кан­чи­ва­лись слу­хи и на­чи­на­лась прав­да.

Одни кля­лись, что в жи­лах Диа­ман­та те­чёт не кровь, а хо­лод­ный огонь. Дру­гие — что он не че­ло­век во­все. Тре­тьи пле­ва­ли че­рез пле­чо и кре­сти­лись, хотя бо­гов в Кол­трейне не оста­лось.

Но одно я зна­ла твёр­до: пока он ды­шит — Кол­трейн не дом.

Ло­вуш­ка.

Кра­со­та здесь — при­ман­ка. Ти­ши­на — пред­вест­ник беды.

Я сжа­ла ку­ла­ки.

Нена­висть ото­зва­лась в гру­ди ту­гим хо­лод­ным уз­лом. Она не жгла. Не му­ти­ла рас­су­док. Это была нена­висть-па­мять. Вы­ко­ван­ная из люб­ви к зем­ле, ко­то­рую у нас вы­рва­ли с кор­нем.

Она дер­жа­ла меня вер­ти­каль­но каж­дое утро. Она тол­ка­ла в спи­ну, ко­гда страх на­ва­ли­вал­ся и хо­те­лось лечь ли­цом во мох и не вста­вать.

В ушах сно­ва зву­чал го­лос отца:

— Ты — наша па­мять.

Так ясно, буд­то он шёл ря­дом.

И я пом­ни­ла.

Лица.

Име­на, ко­то­рые уже на­ча­ли сти­рать­ся.

На­зва­ния со­жжён­ных де­ре­вень — каж­дое как шрам.

По­след­ние сло­ва тех, кто не успел уйти:

— Не дай им по­бе­дить.

— Со­хра­ни­те дом.

— Пусть зна­ют, что мы были.

За­пах кро­ви на брус­чат­ке пло­ща­ди.

Даже ве­тер не мог вы­дуть его до кон­ца. Ино­гда он воз­вра­щал­ся — рез­кий, же­лез­ный, тош­но­твор­ный. И то­гда я оста­нав­ли­ва­лась, при­жи­ма­ла ла­донь ко рту и жда­ла, пока же­лу­док пе­ре­ста­нет сжи­мать­ся.

Тро­па по­шла под уклон.

За де­ре­вья­ми уже мель­ка­ли кры­ши ста­рой ча­сти го­ро­да. Хруп­кие. Ко­сые. Буд­то сло­жен­ные из ще­пок.

Но в ок­нах теп­лил­ся свет.

Там люди пе­ре­да­ва­ли друг дру­гу хлеб. Дети учи­ли бук­вы по об­рыв­кам книг. Ста­ри­ки рас­ска­зы­ва­ли ис­то­рии о бы­лом ве­ли­чии — и вра­ли, на­вер­ное, при­укра­ши­вая. Но это не важ­но.

Важ­но — что рас­ска­зы­ва­ли.

По­рыв вет­ра со­рвал с вет­ки жёл­тый лист. За­кру­жил в воз­ду­хе.

Я пой­ма­ла его на лету.

Рва­ный по кра­ям. По­хо­жий на кло­чок ста­рой кар­ты. Я су­ну­ла его за па­зу­ху. Не зна­ла за­чем. Мо­жет, про­сто что­бы со­хра­нить хоть что-то.

— Вер­нём, — ска­за­ла я тихо. Не раз­би­рая, к кому об­ра­ща­юсь: к вет­ру, к отцу, к зем­ле под но­га­ми. — Вос­ста­но­вим. Вспом­ним.

По­пра­ви­ла ме­шо­чек с ле­кар­ства­ми.

И шаг­ну­ла из леса в до­ли­ну.

Там жда­ли

Не толь­ко еду и сна­до­бья.

На­деж­ду.

Пока во мне го­ре­ла па­мять, в них бу­дет тлеть вера. А с неё и на­чи­на­ет­ся по­жар.

Но где-то под этой ве­рой, под па­мя­тью, под нена­ви­стью — оста­лось то, что я не мог­ла на­звать.

Лю­бо­пыт­ство.

Стран­ное, ненор­маль­ное, по­чти бо­лез­нен­ное.

И оно не ухо­ди­ло.

Диа­мант

1

В ком­на­те сто­ял гу­стой, спёр­тый по­лу­мрак.

Бар­хат­ные пор­тье­ры на­глу­хо от­се­ка­ли днев­ной свет, не про­пус­кая ни еди­но­го луча. Воз­дух сло­ил­ся, как ис­пор­чен­ный пар­фюм: виш­нё­вый та­бак, тра­вя­ни­стая го­речь аб­сен­та, а под ними — слад­ко­ва­тый, жи­вот­ный за­пах раз­го­ря­чён­ной кожи. И ещё — влаж­ный, тя­жё­лый дух её воз­буж­де­ния. Он плыл от неё вол­на­ми, лип к нёбу, осе­дал на язы­ке.

Вре­мя здесь не тек­ло. Оно вяз­ло, тя­ну­лось, как осты­ва­ю­щая ка­ра­мель.

Я си­дел в крес­ле, ле­ни­во вра­щая бо­кал. Аб­сент вспы­хи­вал в от­блес­ках огня — зе­лё­ный, ядо­ви­тый. По­ле­но в ка­мине трес­ну­ло, как щел­чок кну­та.

Она си­де­ла на­про­тив.

Ва­нес­са.

Жен­щи­на, со­здан­ная для та­ких по­ко­ев. По­роч­ная, гиб­кая. Шёл­ко­вый пе­нью­ар сте­кал с плеч, ни­че­го не скры­вая — толь­ко обе­щая. Грудь про­све­чи­ва­ла сквозь ткань, сос­ки на­пря­же­ны — тём­ные на блед­ной, по­чти си­не­ва­той в от­све­тах пла­ме­ни коже. Бёд­ра слег­ка раз­ве­де­ны. Я ви­дел, как она сжи­ма­ет их, как по внут­рен­ней сто­роне бед­ра пол­зёт тон­кая до­рож­ка вла­ги.

Она не от­во­ди­ла глаз.

— Ты се­год­ня осо­бен­но хо­ро­ша, — про­из­нёс я.

Это не было ком­пли­мен­том. Су­хая кон­ста­та­ция фак­та. Без теп­ла.

Она улыб­ну­лась. Ши­ро­ко. Го­лод­но. Про­ве­ла язы­ком по ниж­ней губе, остав­ляя на ней влаж­ный след.

— Я все­гда хо­ро­ша, — от­ве­ти­ла она. Го­лос низ­кий, с хри­пот­цой. — Про­сто ты ред­ко снис­хо­дишь до того, что­бы это за­ме­тить.

Она под­ня­лась с крес­ла сама.

Не жда­ла при­ка­за. По­до­шла, по­ка­чи­вая бёд­ра­ми. Опу­сти­лась на ко­ле­ни меж­ду моих раз­ве­дён­ных ног. Паль­цы с кро­ва­во-крас­ным ла­ком лег­ли на мои бёд­ра, скольз­ну­ли выше — к по­я­су, к за­стёж­ке.

— Мож­но? — спро­си­ла она, гля­дя сни­зу вверх.

В гла­зах — не моль­ба. Азарт. Го­лод. Го­тов­ность.

Я кив­нул.

Она рас­стег­ну­ла мои шта­ны, до­ста­ла член. Об­хва­ти­ла ла­до­нью у ос­но­ва­ния, про­ве­ла язы­ком по ство­лу — мед­лен­но, от кор­ня до го­лов­ки. Слю­на тек­ла обиль­но, го­ря­чо. Она бра­ла глу­бо­ко, без рвот­но­го ре­флек­са, ра­бо­тая и ру­кой, и ртом. Го­ло­ва дви­га­лась рит­мич­но, во­ло­сы рас­сы­па­лись по моим бёд­рам.

Я смот­рел свер­ху.

Воз­буж­де­ние на­рас­та­ло. Но ка­кое-то да­лё­кое, по­чти чу­жое. Как буд­то меж­ду мной и моим те­лом была про­слой­ка льда. Я мог бы кон­чить ей в рот. Мог бы схва­тить за во­ло­сы и на­са­дить глуб­же. Мог бы.

Но мне было скуч­но.

Она по­чув­ство­ва­ла. Под­ня­ла го­ло­ву, вы­пу­сти­ла член изо рта. По под­бо­род­ку сте­ка­ла слю­на, губы рас­крас­не­лись, рас­пух­ли.

— Чего ты хо­чешь? — спро­си­ла она.

— Что­бы ты пе­ре­ста­ла спра­ши­вать.

Она улыб­ну­лась. Дерз­ко. Вы­тер­ла рот тыль­ной сто­ро­ной ла­до­ни.

— То­гда возь­ми меня так, как уме­ешь. Без жа­ло­сти.

Я взял её за гор­ло.

Не силь­но. До­ста­точ­но, что­бы она по­чув­ство­ва­ла паль­цы на пуль­се. Боль­шой па­лец лёг на ямку под под­бо­род­ком, чуть выше — на сон­ную ар­те­рию. Я чув­ство­вал, как под ко­жей бьёт­ся кровь. Ча­сто. Быст­ро. Она хо­те­ла это­го.

— Встань, — ска­зал я.

Она под­ня­лась.

Я раз­вер­нул её спи­ной к себе, толк­нул к крес­лу. Она упёр­лась ла­до­ня­ми в под­ло­кот­ни­ки, про­гну­лась в по­яс­ни­це. Пе­нью­ар за­драл­ся, от­кры­вая зад­ни­цу. Я сдёр­нул его од­ним дви­же­ни­ем. Ткань трес­ну­ла по шву.

Она была мок­рая. Силь­но. Вла­га бле­сте­ла на внут­рен­ней сто­роне бё­дер, сте­ка­ла к ко­ле­ням. Я ви­дел, как сжи­ма­ет­ся её вход — рит­мич­но, го­лод­но, в ожи­да­нии.

Я про­вёл ла­до­нью по её спине, по по­зво­ноч­ни­ку. Кожа го­ре­ла. Мыш­цы дро­жа­ли.

— Тебя так за­во­дит, ко­гда тебя име­ют, как шлю­ху, — ска­зал я.

— Да, — вы­дох­ну­ла она. — Да­вай.

Я не дал.

Вме­сто это­го по­до­шёл к рез­но­му сто­ли­ку в углу.

На нём ле­жа­ли ин­стру­мен­ты. Пле­тё­ная плеть с ко­жа­ны­ми хво­ста­ми — мяг­ки­ми и же­сто­ки­ми. На­руч­ни­ки. Хо­лод­ная сталь в се­реб­ря­ной опра­ве бле­сте­ла в све­те огня, как оскал зве­ря.

Я взял плеть. Ру­ко­ять лег­ла в ла­донь при­выч­но — тёп­лое де­ре­во пом­ни­ло меня.

Она не обо­ра­чи­ва­лась. Но я ви­дел, как на­пряг­лась её спи­на, как по ло­пат­кам про­бе­жа­ла дрожь. Она зна­ла, что бу­дет даль­ше. И жда­ла.

Я по­до­шёл сза­ди. Кон­чи­ком пле­ти про­вёл по её яго­ди­цам. Едва ка­са­ясь. По­том — вдоль по­зво­ноч­ни­ка, к шее.

— Руки за спи­ну, — ска­зал я.

Она по­ви­но­ва­лась сра­зу. Скре­сти­ла за­пя­стья на по­яс­ни­це.

Щел­чок зам­ка. Су­хой. Окон­ча­тель­ный.

Хо­лод ме­тал­ла об­хва­тил её руки.

Она втя­ну­ла воз­дух сквозь зубы и вы­гну­лась силь­нее, под­став­ляя спи­ну.

— Про­си, — ска­зал я.

— Ударь меня, — от­ве­ти­ла она без па­у­зы. — Так, что­бы оста­лось.

Я уда­рил.

Плеть рас­сек­ла воз­дух и опу­сти­лась на яго­ди­цы. Кожа вспых­ну­ла крас­ной по­ло­сой. Она вскрик­ну­ла — ко­рот­ко, рва­но. Но тут же вы­дох­ну­ла:

— Ещё.

Я уда­рил сно­ва. Ниже. По зад­ней сто­роне бё­дер.

Она за­сто­на­ла. Ноги по­до­гну­лись, но она удер­жа­лась, вце­пив­шись ско­ван­ны­ми ру­ка­ми в воз­дух.

— Ещё, — по­вто­ри­ла она. Го­лос дро­жал, но в нём не было моль­бы. Толь­ко тре­бо­ва­ние.

Я бил раз­ме­рен­но. Без зло­сти. Без азар­та. Плеть хо­ди­ла по кру­гу: яго­ди­цы, бёд­ра, верх­няя часть спи­ны, сно­ва яго­ди­цы. Кожа ро­зо­ве­ла, по­том крас­не­ла. Кое-где вы­сту­пи­ли ка­пель­ки кро­ви.

Она уже не кри­ча­ла. Толь­ко всхли­пы­ва­ла и дви­га­ла бёд­ра­ми в такт уда­рам. Меж­ду ног бле­сте­ла вла­га. Она тек­ла по внут­рен­ней сто­роне бё­дер, сме­ши­ва­ясь с кап­ля­ми пота и кро­ви.

— Хо­ро­шая сука, — ска­зал я.

— Твоя сука, — ото­зва­лась она, за­ды­ха­ясь.

Я бро­сил плеть на ко­вёр.

Взял её за бёд­ра. Во­шёл сза­ди. Без под­го­тов­ки. Рез­ко. Она вскрик­ну­ла — но не от боли. От того, что на­ко­нец-то по­лу­чи­ла.

Ритм был жёст­ким. Быст­рым. Мой таз бил по её ис­тер­зан­ным яго­ди­цам, кожа шлё­па­ла о кожу — влаж­но, гром­ко. Она сто­на­ла в го­лос, не сдер­жи­ва­ясь. Ско­ван­ные руки бес­по­мощ­но дёр­га­лись за спи­ной.

Я дер­жал её за та­лию. По­том схва­тил за во­ло­сы, на­мо­тал на ку­лак, дёр­нул го­ло­ву на­зад. Она за­хри­пе­ла, про­гну­лась силь­нее.

— Ещё, — про­хри­пе­ла она. — По­жа­луй­ста, ещё.

Я уско­рил­ся.

Под ко­нец я вы­та­щил и кон­чил ей на по­яс­ни­цу. Гу­стая, тёп­лая спер­ма по­тек­ла по коже, сме­ши­ва­ясь с по­том и вы­сту­пив­шей кро­вью. Она за­мер­ла, тя­же­ло дыша. По бёд­рам всё ещё сте­ка­ла её соб­ствен­ная вла­га — впе­ре­меш­ку с моей.

Я от­сту­пил.

Она оста­лась сто­ять, упёр­шись в крес­ло. Го­лая. Пот­ная. Со ско­ван­ны­ми за спи­ной ру­ка­ми. С ис­чер­чен­ной пле­тью зад­ни­цей и за­ли­ты­ми спер­мой яго­ди­ца­ми.

Я за­стег­нул шта­ны и по­до­шёл к окну.

До­стал си­га­ре­ту. При­ку­рил от пла­ме­ни све­чи. Ого­нёк дро­жал, вы­хва­ты­вая мои чер­ты.

Дым тя­нул­ся к по­тол­ку, спле­та­ясь в ле­ни­вые узо­ры.

За спи­ной шур­ша­ла ткань. Она под­ни­ма­лась.

— Я не сни­мал на­руч­ни­ки, — ска­зал я, не обо­ра­чи­ва­ясь.

Шур­ша­ние стих­ло.

Па­у­за.

— По­дой­ди.

Она по­до­шла. Бо­си­ком по ко­в­ру. Вста­ла ря­дом, всё ещё со ско­ван­ны­ми ру­ка­ми.

Я снял на­руч­ни­ки. Бро­сил их на под­окон­ник. Они звяк­ну­ли о ка­мень.

— Мо­жешь уби­рать­ся, — ска­зал я.

Она не вздрог­ну­ла. Толь­ко тихо усмех­ну­лась.

— Ты се­год­ня был по­чти жи­вым, — ска­за­ла она. — По­чти.

Бо­сые ступ­ни по кам­ню.

Щел­чок зам­ка.

Я сто­ял у окна.

Си­га­ре­та до­го­ра­ла. Пе­пел сы­пал­ся на под­окон­ник, остав­ляя се­рые мет­ки на хо­лод­ном камне.

Горь­кий при­вкус на гу­бах — та­бак, аб­сент, что-то ещё безы­мян­ное.

За ок­ном ма­то­во све­ти­лись снеж­ные пики. Веч­ные. Непри­ступ­ные. Мёрт­вые.

Но даже они усту­па­ли тому, что жило — или не жило — у меня в гру­ди.

Дав­но не жило.

2

В цен­траль­ном зале Ро­ку­эл­ла было хо­лод­но, несмот­ря на го­ря­щий ка­мин.

Свет из вы­со­ких стрель­ча­тых окон па­дал на ка­мен­ный пол блед­ны­ми, раз­мы­ты­ми пря­мо­уголь­ни­ка­ми. День сна­ру­жи уга­сал, но внут­ри вре­мя все­гда сто­я­ло на гра­ни су­ме­рек.

Я не шаг­нул — скольз­нул в зал. Тя­жё­лые ду­бо­вые створ­ки за моей спи­ной со­мкну­лись с глу­хим, сы­тым зву­ком, от­ре­зая да­лё­кое эхо ко­ри­до­ров.

По пути, не гля­дя, кос­нул­ся па­не­ли на стене.

Плаз­ма вспых­ну­ла. Чёр­ный экран ожил — и по залу уда­рил звук.

Ги­тар­ный рифф. Тя­жё­лый. Мрач­ный. Сим­фо­ни­че­ский. Dimmu Borgir. «The Serpentine Offering». Клип шёл по од­но­му из ле­брон­ских ка­на­лов — нор­веж­ская груп­па, ко­то­рую в но­вой ча­сти го­ро­да обо­жа­ли за «пра­виль­ну­ю» эс­те­ти­ку.

На экране — чёр­но-бе­лые кад­ры. Ор­кестр. Хор. Че­ло­век в гри­ме, с чёр­ны­ми гла­за­ми, сто­ял в цен­тре — и пел о змее, о пре­да­тель­стве, о том, что спа­се­ние при­хо­дит че­рез тьму.

Мы оста­лись вдво­ём.

В крес­ле у огня, за­ки­нув ногу на ногу, си­дел Ро­ланд.

Мас­сив­ный. Ши­ро­ко­пле­чий. Бы­чья шея. Руки, ко­то­рые пом­ни­ли вес лю­бо­го ору­жия. Свет­лые во­ло­сы за­ли­за­ны на­зад, от­кры­вая вы­со­кий лоб. На щеке — ста­рый шрам, бе­лая мол­ния че­рез за­гар. Этот шрам при­да­вал ему осо­бый шарм че­ло­ве­ка, ко­то­рый не раз за­гля­ды­вал в гла­за смер­ти и вся­кий раз ух­мы­лял­ся в от­вет.

Гла­за — ярко-си­ние, жи­вые — ис­кри­лись азар­том. Тем осо­бым, го­лод­ным огонь­ком, ка­кой бы­ва­ет у гон­чей за се­кун­ду до того, как спу­стят сво­ру.

Ему два­дцать че­ты­ре. Стар­ше меня на три года. Но в на­шей друж­бе воз­раст ни­ко­гда ни­че­го не ре­шал.

Мы вы­рос­ли вме­сте.

Он — сын гер­цо­га Вей­ла, од­но­го из бли­жай­ших со­вет­ни­ков отца. Я — сын ко­ро­ля. Но в дет­стве это не име­ло зна­че­ния. Мы дра­лись на де­ре­вян­ных ме­чах в двор­цо­вых ко­ри­до­рах, во­ро­ва­ли вино из от­цов­ских по­гре­бов, ла­за­ли по кре­пост­ным сте­нам, а несколь­ко раз он спа­сал мне жизнь. Он — един­ствен­ный, кому я поз­во­лял го­во­рить.

Не по­то­му, что он был моим слу­гой. По­то­му что он был дру­гом.

Ро­ланд под­нял­ся. Дви­же­ние плав­ное, пе­ре­кат мышц под тка­нью — хищ­ник, ко­то­рый пока не бро­са­ет­ся, но уже из­го­то­вил­ся.

Кив­нул на экран.

— Опять твоя сек­та? — спро­сил он, ки­вая на плаз­му. — Ты бы хоть ино­гда что-то по­ве­се­лее вклю­чал. Там, в но­вой ча­сти, есть клу­бы с нор­маль­ной му­зы­кой. Пом­нишь, мы были в «Глу­бин­ном при­ли­ве»? Вот где жизнь. А это…

Он мах­нул ру­кой на экран, где че­ло­век Шаг­рат вы­во­дил что-то на древ­нем нор­веж­ском.

— Это по­хо­рон­ный марш для дев­ствен­ни­ков.

— Тебе не по­нять, — ото­звал­ся я, опус­ка­ясь в со­сед­нее крес­ло. Про­вёл паль­цем по ме­тал­ли­че­ско­му под­ло­кот­ни­ку — хо­лод об­жёг кожу. — Это ис­кус­ство.

— Ис­кус­ство — это ко­гда баба сто­нет под то­бой. А тут — му­жик в гри­ме кри­чит в мик­ро­фон. — Ро­ланд усмех­нул­ся. — Но ты у нас эс­тет. Я за­был.

Я не от­ве­тил.

На экране хор под­хва­тил при­пев. Го­ло­са зву­ча­ли так, буд­то их за­пи­сы­ва­ли в аду.

Ро­ланд по­мор­щил­ся, но не вы­клю­чил. Он знал, что я лю­бил эту груп­пу. Знал, что я вклю­чал её, ко­гда ду­мал. Ко­гда пла­ни­ро­вал. Ко­гда уби­вал.

— Ты во­вре­мя, — ска­зал он. — Я уже ду­мал, ты за­стрял в оче­ред­ной бабе.

— За­ви­ду­ешь?

— Чему? Тому, что ты тра­ха­ешь всё, что дви­жет­ся, и не пом­нишь их лиц? — Он усмех­нул­ся. — Нет, спа­си­бо. Я пред­по­чи­таю за­по­ми­нать.

— И как? — спро­сил я, не от­ры­вая взгля­да от экра­на. — Пом­нишь?

— Всех. По име­нам. По за­па­ху. По тому, как они сто­нут. — Ро­ланд по­ка­чал го­ло­вой. — Это про­кля­тие, Ва­лен­тайн. Ты за­бы­ва­ешь. Я — пом­ню. И зна­ешь, что хуже?

— Что?

— Что ино­гда я жа­лею, что не умею за­бы­вать, как ты.

Я про­мол­чал.

Он вздох­нул. Мах­нул ру­кой — мол, про­еха­ли.

— Лад­но. Что ска­жешь?

Ро­ланд шаг­нул к ка­ми­ну. Пла­мя вы­све­ти­ло его улыб­ку — кри­вую, с при­вку­сом сар­каз­ма, ко­то­рый он поз­во­лял себе толь­ко на­едине со мной.

Он вы­тя­нул из внут­рен­не­го кар­ма­на сло­жен­ный пер­га­мент. Раз­вер­нул. Бу­ма­га хруст­ну­ла, ко­гда он бро­сил её на сто­лик меж­ду нами.

Воск от све­чи сме­ши­вал­ся с ды­мом ка­ми­на. В воз­ду­хе ви­сел гу­стой, терп­кий за­пах.

Я скло­нил­ся над кар­той.

Схе­ма усадь­бы. Марш­ру­ты пат­ру­лей. Точ­ки за­сад. Каж­дая ли­ния вы­чер­че­на с ма­ни­а­каль­ной точ­но­стью.

— Всё го­то­во, — ска­зал Ро­ланд. — Сеть уста­нов­ле­на. Доч­ка мя­теж­ни­ка вле­тит пря­мо в руки. Как птич­ка в клет­ку.

— Кра­си­во, — ска­зал я, про­во­дя кон­чи­ком кин­жа­ла по од­ной из ли­ний. — Ты пре­взо­шёл себя.

— Я все­гда пре­вос­хо­жу себя, ко­гда речь о том, что­бы кого-то по­иметь. — Ро­ланд ух­мыль­нул­ся. — Но есть ню­анс.

— Ню­анс?

— Она не про­сто дочь. Она — связ­ная. — Он ткнул паль­цем в кар­ту. — Дев­чон­ка тас­ка­ет отцу ин­фор­ма­цию. Явки, па­ро­ли, спис­ки. Она — его гла­за и уши. Пока она ды­шит — ста­рик не слеп.

Я от­ки­нул­ся на спин­ку крес­ла.

— То есть, если мы её возь­мём…

— Мы его осле­пим, — за­кон­чил Ро­ланд. — Он по­те­ря­ет связь с ячей­ка­ми. Нач­нёт ме­тать­ся. А ко­гда он за­па­ни­ку­ет — он оши­бёт­ся. И то­гда мы возь­мём его.

Па­у­за.

— Или, — про­дол­жил он, — он сде­ла­ет что-то бо­лее глу­пое. На­при­мер, по­пы­та­ет­ся её вы­та­щить. И то­гда мы возь­мём обо­их. И кста­ти, я за­пу­стил дрон над ле­сом. Если она вый­дет на тро­пу — мы уви­дим её рань­ше, чем она услы­шит нас.

Я мед­лен­но про­вёл паль­цем по ли­нии лес­ной до­ро­ги.

Я ви­дел не кар­ту. Тра­ек­то­рию.

Чу­жую, до смеш­но­го пред­ска­зу­е­мую судь­бу.

Де­воч­ка с кор­зин­кой ле­карств. Ду­ма­ет, что спа­са­ет мир. А на деле — пеш­ка, ко­то­рой остал­ся один ход.

— Хо­ро­шо, — вы­дох­нул я. — Очень хо­ро­шо.

Ро­ланд ждал.

Я поз­во­лил па­у­зе по­ви­сеть ров­но столь­ко, сколь­ко тре­бо­ва­лось, что­бы он по­нял: про­дол­же­ние — не по­хва­ла. Кон­ста­та­ция.

— Ты все­гда умел до­ста­вить мне удо­воль­ствие.

Ро­ланд рас­хо­хо­тал­ся, за­про­ки­нув го­ло­ву:

— О, блядь, толь­ко не на­чи­най! Я тебе не твои бабы. А вот до­ста­вить в твои руки нуж­но­го че­ло­ве­ка — это могу. Это, зна­ешь, куда за­нят­нее по­стель­ных игр.

Он осёк­ся, но улыб­ка не со­шла с губ. На­обор­от — ста­ла шире, наг­лее.

— Кста­ти, о Ва­нес­се. Я се­год­ня ви­дел, как она вы­пол­за­ла из тво­их по­ко­ев. Едва сто­я­ла на но­гах. Шла, как по­сле хо­ро­шей пор­ки. И, судя по лицу, ещё и не раз кон­чи­ла.

Я при­под­нял бровь.

— Ты сле­дишь за мо­и­ми лю­бов­ни­ца­ми, Ро­ланд?

— Слож­но не за­ме­тить, ко­гда они по­ки­да­ют твою спаль­ню на тря­су­щих­ся но­гах. — Он усмех­нул­ся. — Она хоть до две­ри до­шла сама? Или полз­ком?

— До­шла. Я не на­столь­ко же­сток.

Ро­ланд хмык­нул.

— Ну да. Ты же у нас сама доб­ро­та.

Он про­шёл­ся вдоль ка­ми­на, за­ло­жив руки за спи­ну. По­том оста­но­вил­ся и бро­сил че­рез пле­чо:

— Дол­го ещё бу­дешь дер­жать её при себе? По-мо­е­му, она уже на гра­ни. Ещё немно­го — и нач­нёт мо­лить, что­бы ты её не про­го­нял.

Я по­жал пле­ча­ми.

— Пока за­бав­ля­ет — пусть оста­ёт­ся. На­до­ест — уй­дёт. Как все до неё.

— А если не за­хо­чет уйти?

— То­гда бу­дет упол­зать, как се­год­ня. — Я поз­во­лил себе лёг­кую усмеш­ку. — В пря­мом смыс­ле.

Ро­ланд сно­ва рас­хо­хо­тал­ся. Гром­ко. От­кры­то. Так сме­ют­ся муж­чи­ны, об­суж­дая шлюх за бу­тыл­кой вина.

— Ты невы­но­сим, Ва­лен­тайн, — ска­зал он, от­сме­яв­шись. — Она же влюб­ле­на в тебя по уши. А ты с ней как с улич­ной дев­кой.

— Она и есть улич­ная дев­ка. Толь­ко до­ро­гая. И, в от­ли­чие от де­шё­вых, уме­ет про­сить так, что это по­чти ис­кус­ство.

— И что же она у тебя про­сит?

— Что­бы я её трах­нул. Что­бы было боль­но. Что­бы оста­лись сле­ды. — Я под­нял на него взгляд. — Ты прав, она се­год­ня была в уда­ре. Сто­на­ла так, что, ду­маю, слыш­но было в ка­зар­мах.

Ро­ланд при­свист­нул.

— То­гда по­нят­но, по­че­му ты так спо­ко­ен. Вы­пу­стил пар.

— Пар, — по­вто­рил я за ним с лёг­кой брезг­ли­во­стью. — Ты го­во­ришь об этом так, буд­то я конь, ко­то­ро­го вы­гу­ля­ли.

— А раз­ве не так? — Ро­ланд при­щу­рил­ся. — Ты по­сле неё все­гда сам не свой. Нена­дол­го. Но вид­но, что тебе по­лег­ча­ло.

Я не от­ве­тил.

По­лег­ча­ло.

За­бав­ное сло­во.

Мне не ста­но­ви­лось лег­че. Про­сто на ко­рот­кое вре­мя внут­ри что-то за­ти­ха­ло. Как за­ти­ха­ет но­ю­щая рана, ко­гда по ней про­шлись лез­ви­ем. Не ис­це­ле­ние — от­вле­че­ние.

Клип на экране сме­нил­ся. Тот же рифф, но те­перь — круп­ный план. Шаг­рат смот­рел пря­мо в ка­ме­ру. Чёр­ные гла­за. Чёр­ные губы. Бе­лая кожа.

Ро­ланд по­мор­щил­ся.

— Слу­шай, вы­клю­чи ты эту хуй­ню. Ре­аль­но. Я тебя про­шу как дру­га.

— Тебе не нра­вит­ся?

— Мне нра­вит­ся, ко­гда бабы тан­цу­ют в «Глу­бин­ном при­ли­ве». А это — клад­би­ще. Ты ко­гда-ни­будь улы­ба­ешь­ся под эту му­зы­ку?

— Нет.

— Вот имен­но. — Он по­ка­чал го­ло­вой. — Я не по­ни­маю, как ты жи­вёшь с этим в го­ло­ве. Это же де­прес­сия в чи­стом виде.

— Это чест­ность.

— Это пиз­дец, — от­ре­зал Ро­ланд. — И ты зна­ешь это.

Я не от­ве­тил.

Он вздох­нул. Сно­ва скло­нил­ся над кар­той.

— Лад­но. Ве­че­ром возь­мём дев­чон­ку. А там по­смот­рим, на­сколь­ко она ин­те­рес­нее тво­их под­сти­лок.

Я мед­лен­но про­вёл паль­цем по ли­нии лес­ной до­ро­ги.

— Она не под­стил­ка.

Ро­ланд за­мер.

Мед­лен­но под­нял на меня гла­за.

— Что?

— Я ска­зал: она не под­стил­ка. — Я не от­во­дил взгля­да от кар­ты. — Она — цель.

— Цель, — по­вто­рил Ро­ланд. — Ну да. Ключ к отцу. Я по­нял.

— Имен­но.

— А я уж по­ду­мал…

— Что ты по­ду­мал?

Ро­ланд по­мол­чал.

— Ни­че­го, — ска­зал он. — По­ка­за­лось.

Па­у­за.

На экране клип за­кон­чил­ся. Тит­ры. Чёр­ный фон. Ти­ши­на.

Я под­нял­ся.

— Пусть бу­дет так, — про­из­нёс я по­чти шё­по­том. — Пусть узна­ет, что зна­чит иг­рать про­тив нас.

В го­ло­се не было угро­зы. Толь­ко лёг­кая, по­чти свет­ская на­смеш­ка.

Так объ­яс­ня­ют ре­бён­ку, по­че­му не сто­ит со­вать паль­цы в огонь.

Он всё рав­но су­нет.

Но ви­нить бу­дет неко­го.

Ро­ланд мол­чал.

А я — чув­ство­вал его взгляд. На за­тыл­ке. Как хо­лод. Как пре­ду­пре­жде­ние.

И где-то глу­бо­ко, там, где дав­но ни­че­го не дви­га­лось, — было тихо.

Слиш­ком тихо.

Как пе­ред бу­рей.

Силь­ва­на

1

Ве­чер упал на лес ра­зом.

Гу­стой. Вяз­кий, как дё­готь. Лун­ный свет едва со­чил­ся сквозь кро­ны, дро­бясь на рва­ные по­ло­сы. Тро­па под но­га­ми уга­ды­ва­лась ско­рее чу­тьём, чем зре­ни­ем.

Я шла по ней ма­ши­наль­но — ноги пом­ни­ли каж­дый вы­ступ, каж­дую пре­да­тель­скую рыт­ви­ну. Но се­год­ня до­ро­га ка­за­лась бес­ко­неч­ной, буд­то кто-то раз­ма­ты­вал её, как нить, и не со­би­рал­ся оста­нав­ли­вать­ся.

Уста­лость гу­де­ла в ик­рах.

Тре­во­га си­де­ла под гор­лом — ту­гая, хо­лод­ная, ме­ша­ю­щая ды­шать пол­ной гру­дью.

Хруст­ну­ла вет­ка.

Рез­ко. Сухо. Как щел­чок взве­дён­но­го кур­ка.

Я за­мер­ла. Рука сама ныр­ну­ла в нож­ны, паль­цы сжа­ли ру­ко­ять ножа. Хо­лод ме­тал­ла отрез­вил, вер­нул в тело.

Шо­рох в ку­стах обо­рвал­ся.

Я сто­я­ла дол­го, слу­шая, как ко­ло­тит­ся в вис­ках кровь. Ве­тер ше­ве­лил вет­ви, и они на­шёп­ты­ва­ли что-то на незна­ко­мом язы­ке. Не предо­сте­ре­же­ние даже — скорб­ную пес­ню о тех, кто уже не вер­нул­ся.

Я за­тя­ну­ла плащ плот­нее.

Не от хо­ло­да. От ощу­ще­ния, что сама тьма пы­та­ет­ся про­со­чить­ся под одеж­ду, тро­нуть кожу, на­пом­нить: здесь боль­ше ни­чьё теп­ло не жи­вёт.

За­пах да­лё­ко­го ко­ст­ра ме­шал­ся с сы­рой зем­лёй и пре­лой лист­вой.

Рань­ше этот лес пах гри­ба­ми и смо­лой. Те­перь — га­рью и стра­хом. Даже зве­ри ушли. Толь­ко де­ре­вья оста­лись — чёр­ные, ко­ря­вые, скло­нён­ные над тро­пой, как судьи, взве­ши­ва­ю­щие, до­стой­на ли я идти даль­ше.

Я трях­ну­ла го­ло­вой от­го­няя вос­по­ми­на­ния о том, что ви­де­ла се­год­ня.

Мар­на.

Сгорб­лен­ная, по­чти про­зрач­ная в двер­ном про­ёме сво­ей раз­ва­лю­хи. Гла­за — два по­тух­ших уголь­ка, в ко­то­рых даже на­деж­да уже не теп­ли­лась, толь­ко при­выч­ка ждать.

Я су­ну­ла ей в ла­до­ни ме­шо­чек с тра­ва­ми, немно­го муки — всё, что смог­ла на­скре­сти.

Она вы­дох­ну­ла:

— Спа­си­бо, доч­ка.

Уз­ло­ва­тые паль­цы впи­лись в мою руку с неожи­дан­ной си­лой.

В этом «с­па­си­бо» не было бла­го­дар­но­сти. Толь­ко горь­кое зна­ние: зав­тра бу­дет хуже.

Я ухо­ди­ла, а взгляд Мар­ны бу­ра­вил спи­ну до са­мо­го по­во­ро­та. Не с уко­ром. С немой моль­бой: вер­нись, при­не­си хоть что-ни­будь, не ис­че­зай, как все.

Дети. Пя­те­ро.

Си­де­ли у по­ро­га, смот­ре­ли, как я режу хлеб.

Ни сме­ха. Ни воз­ни. Ни жад­но­го блес­ка в гла­зах. Толь­ко по­кор­ное ожи­да­ние.

Они не пла­ка­ли.

Вот что было страш­нее все­го.

Дети, ко­то­рые ра­зу­чи­лись пла­кать.

Лица с вва­лив­ши­ми­ся ще­ка­ми. Недет­ские. Ста­ри­ков­ские.

Са­мый млад­ший, лет пяти, взял свой ку­сок, при­жал к гру­ди и про­шеп­тал:

— Это маме.

Меня пе­ре­ру­би­ло по­по­лам. Про­сто — раз, и внут­ри что-то хруст­ну­ло.

Жен­щи­на с мла­ден­цем.

Грудь пу­стая. Мо­ло­ка нет уже неде­лю.

Она не пла­ка­ла — толь­ко смот­ре­ла в сте­ну, пока я вли­ва­ла в кро­шеч­ный рот по­след­ние кап­ли от­ва­ра.

— Он кри­чит, а я ни­че­го не могу, — ска­за­ла она бес­цвет­но.

Мла­де­нец хри­пел, как ра­не­ный пте­нец.

Этот звук до сих пор си­дел у меня в ушах. Не за­ты­кал­ся. Не вы­вет­ри­вал­ся.

В про­шлый раз я не успе­ла.

Ста­рик умер, пока я ис­ка­ла ле­кар­ство.

Я оста­но­ви­лась по­сре­ди тро­пы.

Втя­ну­ла ле­дя­ной воз­дух.

Паль­цы дро­жа­ли.

Лес мол­чал, но я зна­ла: за де­ре­вья­ми — те, кто ещё ждёт.

«Мо­жет, я про­сто дура? Что я могу про­тив всей этой ма­ши­ны? Если меня схва­тят, Тед оста­нет­ся один. Отец по­те­ря­ет связ­ну­ю».

Мысль по­яви­лась — и тут же была от­бро­ше­на.

Не сей­час.

Сда­вать­ся нель­зя.

Я вер­нусь. Най­ду спо­соб. Даже если про­тив меня — весь мир.

Гнев под­ни­мал­ся мед­лен­но, без всплес­ка. Как при­лив.

Не сле­пил — про­яс­нял.

Де­лал мыс­ли хо­лод­ны­ми, ост­ры­ми, как об­си­ди­а­но­вый скол.

Ку­ла­ки сжа­лись сами. Ног­ти впи­лись в ла­до­ни. Кожа на ску­лах на­тя­ну­лась — как пе­ред уда­ром. Я чув­ство­ва­ла, как ка­ме­не­ет лицо. Как хо­ло­де­ет взгляд.

Я вспом­ни­ла ви­се­ли­цы.

Фор­ма «V». Так эф­фект­нее. Так за­мет­нее. Юный гер­цог не стра­дал из­лиш­ней скром­но­стью.

«Пусть все ви­дят, что бы­ва­ет с теми, кто за­бы­ва­ет своё ме­сто» — гла­сил указ, при­би­тый к каж­дой пе­ре­кла­дине.

Я об­ра­ща­лась к ним мыс­лен­но. К отцу и сыну. К Ла­гер­ту и Диа­ман­ту.

«Вы ду­ма­е­те, что по­бе­ди­ли? Ду­ма­е­те, сло­ма­ли нас? Что мы за­бу­дем? Что со­гнём­ся и пе­ре­ста­нем быть со­бой?»

Нет.

Я не за­бу­ду.

Па­мять — мой по­след­ний щит.

Каж­дый го­лод­ный ре­бё­нок. Каж­дая вы­сох­шая жен­щи­на. Каж­дый ста­рик, мол­ча гля­дя­щий в пу­сто­ту.

Это при­го­вор.

Не мне.

Им.

Тем, кто ре­шил, что власть да­ёт­ся для уни­что­же­ния.

Я шла даль­ше.

И тут — услы­ша­ла.

Сна­ча­ла не по­ня­ла. При­ня­ла за шерш­ня. За ноч­ную пти­цу. За ве­тер, гу­дя­щий в про­во­дах — хотя от­ку­да здесь про­во­да?

Звук был чу­жой.

Низ­кий. Ров­ный. Ме­ха­ни­че­ский. Не лес­ной.

Я под­ня­ла го­ло­ву.

Над кро­на­ми, мед­лен­но — по­чти ле­ни­во — про­плыл дрон.

Чёр­ный. Глад­кий. С че­тырь­мя ло­па­стя­ми, вра­ща­ю­щи­ми­ся так быст­ро, что они сли­ва­лись в про­зрач­ные дис­ки. По кор­пу­су — крас­ный ого­нёк. Пуль­си­ру­ю­щий. Как серд­це.

И объ­ек­тив.

Ма­лень­кий. Тём­ный. Но на­прав­лен­ный вниз.

На меня.

Я за­мер­ла.

Он ви­дел меня. Я зна­ла это. Он смот­рел. Он за­по­ми­нал.

Серд­це уда­ри­ло в рёб­ра. Раз. Два. Три.

Дрон про­плыл над тро­пой — мимо меня — и ис­чез за де­ре­вья­ми. Ти­хий. Бес­шум­ный. Как при­зрак.

Я сто­я­ла, не дви­га­ясь. Счи­та­ла вдо­хи. Как учил отец.

Раз. Два. Три. Дер­жи. Вы­дох.

Это но­вая часть го­ро­да. Их тех­но­ло­гии. Дья­воль­ские изоб­ре­те­ния, о ко­то­рых шеп­та­лись ста­ри­ки.

Го­во­ри­ли, что они слы­шат шё­пот че­рез сте­ны.

Го­во­ри­ли, что они пом­нят лица.

Го­во­ри­ли, что они ви­дят в тем­но­те.

Я ни­ко­гда не ви­де­ла их вжи­вую. Толь­ко слы­ша­ла рас­ска­зы. Толь­ко ви­де­ла тени — да­ле­ко, над но­вой ча­стью, где неон ре­зал небо.

А те­перь — здесь. Над ле­сом. Над моей тро­пой.

Надо мной.

Я за­ста­ви­ла себя дви­нуть­ся.

Шаг. Ещё шаг. Ещё.

Ноги слу­ша­лись пло­хо. Руки дро­жа­ли. В гор­ле сто­ял су­хой ком.

Дрон ушёл. Но я зна­ла: он вер­нёт­ся. Или — при­шлют дру­го­го. Или — уже пе­ре­да­ли сиг­нал.

Тро­па ви­лась меж­ду ство­лов, уво­ди­ла всё даль­ше.

И вдруг — тёп­лый, жёл­тый свет.

Окна.

Мой дом.

Он про­би­вал­ся сквозь лист­ву, как маяк в штор­ме. Обе­щал по­кой, теп­ло оча­га, лицо Теда, жду­ще­го на по­ро­ге.

Я уско­ри­ла шаг.

Со­всем немно­го — и мож­но бу­дет вы­дох­нуть.

Со­всем немно­го.

Но где-то вы­со­ко, над кро­на­ми, — ещё пуль­си­ро­вал крас­ный ого­нёк.

И я зна­ла: он не ушёл.

Он ждёт.

2

Сна­ча­ла был звук.

Ти­хий, по­чти неве­со­мый — хруст­ну­ла су­хая вет­ка под чу­жой но­гой. Звук тут же обо­рвал­ся, буд­то тот, кто на­сту­пил, за­мер на ме­сте, осо­знав оплош­ность.

Я оста­но­ви­лась. За­сты­ла.

Рез­ко, всем те­лом, так что при­шлось взмах­нуть ру­ка­ми, ловя ушед­шее впе­рёд рав­но­ве­сие. Серд­це уда­ри­ло в рёб­ра — один раз, дру­гой, — и по­нес­лось, за­пол­няя уши го­ря­чим, на­рас­та­ю­щим гу­лом.

«Дыши. Ров­но. Не па­ни­куй».

При­каз, от­дан­ный са­мой себе. Я за­ста­ви­ла себя вдох­нуть че­рез нос, мед­лен­но, до са­мо­го низа жи­во­та. Вы­дох­нуть. Ещё раз.

Ку­сты ше­ве­ли­лись.

Не ве­тер.

Тень.

Ещё одна.

Они об­сту­па­ли меня по­лу­кру­гом — бес­шум­ные, те­ку­чие, от­ре­зая путь на­зад. Я чув­ство­ва­ла их не столь­ко зре­ни­ем, сколь­ко ко­жей, тем осо­бым хо­лод­ком, ко­то­рый пол­зёт вдоль по­зво­ноч­ни­ка, ко­гда на тебя смот­рят из тем­но­ты.

И где-то вы­со­ко, над кро­на­ми, — гу­де­ние.

Ти­хое. Ров­ное. Ме­ха­ни­че­ское.

Дрон.

Он не ушёл. Он вер­нул­ся. И при­вёл их.

— Кто здесь? — спро­си­ла я.

Го­лос вы­шел твёр­же, чем я ожи­да­ла. Но на по­след­нем сло­ге дрог­нул, звяк­нул тре­во­гой, как трес­ка­ет­ся тон­кий лёд под са­по­гом.

Мол­ча­ние.

Гу­стое, да­вя­щее на вис­ки, как чу­жие ла­до­ни.

Тени сдви­ну­лись бли­же.

Трое.

Нет — чет­ве­ро.

Они дви­га­лись, как зве­ри: при­гнув­шись, пря­чась за ство­лы, со­кра­щая рас­сто­я­ние без еди­но­го лиш­не­го шо­ро­ха. Про­фес­си­о­на­лы. Те, кого учи­ли не остав­лять жерт­ве вре­ме­ни на ре­ше­ние.

Я сжа­ла узел на шее. Он был хо­лод­ным. Ле­дя­ным. Как ни­ко­гда рань­ше

Ле­дя­ной ком под­ка­тил к гор­лу, и на миг мне по­ка­за­лось, что я не смо­гу вдох­нуть.

А по­том пе­ред гла­за­ми вспых­ну­ли лица.

Мар­на. Её уз­ло­ва­тые паль­цы, вце­пив­ши­е­ся в мою руку.

Дети. С пу­сты­ми, недет­ски­ми гла­за­ми.

Жен­щи­на с мла­ден­цем, у ко­то­рой мол­ча­ла грудь.

«Я не могу их под­ве­сти. Не имею пра­ва».

— Не сей­час! — внут­рен­ний го­лос хлест­нул, как плеть, вы­ди­рая из оце­пе­не­ния. — Не дай им по­бе­дить!

И па­ни­ка схлы­ну­ла.

Она ушла не сра­зу, а вол­ной, оста­вив по­сле себя хо­лод­ное, ярост­ное спо­кой­ствие. Острое. Со­бран­ное в ку­лак. Я не ста­ну лёг­кой до­бы­чей.

Я раз­вер­ну­лась и по­бе­жа­ла.

К дому. К све­ту. К теп­лу.

Толь­ко бы успеть.

Лес бро­сил­ся на меня.

Са­по­ги вяз­ли во мху, как в мок­рой золе. Вет­ка по­лос­ну­ла по щеке — я по­чув­ство­ва­ла, как лоп­ну­ла кожа, как по ску­ле по­бе­жа­ло что-то тёп­лое. Не боль. Пока толь­ко жар.

Я не сбав­ля­ла шаг.

В ушах — кровь. В гор­ле — рва­ное, об­жи­га­ю­щее ды­ха­ние. Лёг­кие го­ре­ли. Икры сво­ди­ло. Где-то на бегу я по­те­ря­ла ме­шо­чек с тра­ва­ми — он упал в мох, и я не ста­ла воз­вра­щать­ся.

За­пах пре­лой лист­вы сме­шал­ся с по­том и ме­тал­лом. Лип­кая струй­ка кро­ви до­полз­ла до губ, и я по­чув­ство­ва­ла её вкус — со­лё­ный, ржа­вый, жи­вой.

Это не сон.

Не страш­ная сказ­ка на ночь.

Это ды­ша­ло в за­ты­лок.

— Дер­жи её! — окрик, рез­кий, как удар хлы­ста, разо­рвав­ший ночь.

Зем­ля дро­жа­ла под их то­по­том. Я чув­ство­ва­ла эту дрожь но­га­ми, всем те­лом, как чув­ству­ют при­бли­же­ние гро­зы.

Я зна­ла эту тро­пу на­изусть. Каж­дую пет­лю. Каж­дый ко­рень. Каж­дый по­во­рот.

Но лес пре­дал меня.

Стал чу­жим. Враж­деб­ным. Пе­ре­кро­ил сам себя.

Я свер­ну­ла не туда.

Вме­сто зна­ко­мо­го по­во­ро­та — за­рос­ли. Ку­сты вста­ли сте­ной, ко­лю­чей и глу­хой. Кор­ни цеп­ля­лись за са­по­ги, рва­ли по­дол пла­ща, тя­ну­ли об­рат­но, в тем­но­ту.

Я узна­ва­ла это ме­сто. Но оно было дру­гим. Тро­па та же. Кор­ни те же. Но что-то — не так. Как буд­то кто-то пе­ре­ста­вил лес. Сдви­нул его. На пол­ша­га. На шаг.

Они зна­ли ко­рот­кий путь.

Сре­за­ли угол.

Их ды­ха­ние уже жгло за­ты­лок. Я слы­ша­ла, как они ды­шат — рва­но, с при­сви­стом, но ров­но на­столь­ко, что­бы по­ни­мать: они не уста­ли. Они толь­ко раз­го­ня­ют­ся.

Ещё несколь­ко ша­гов — и я уви­де­ла бы крыль­цо.

Про­тя­ну­ла бы руку к двер­ной руч­ке.

Во­рва­лась бы в дом.

За­хлоп­ну­ла бы дверь.

За­кри­ча­ла бы.

Я уви­де­ла свет. Жёл­тый. Тёп­лый. В окне кух­ни. И тень Теда — за стек­лом. Он ждал. Он не знал.

Не успе­ла.

Удар при­шёл сза­ди.

Об­ру­шил­ся на за­ты­лок — глу­хой, страш­ный, ослеп­ля­ю­щий. Я не услы­ша­ла его. Я по­чув­ство­ва­ла, как что-то хруст­ну­ло в шее. Как мир вспых­нул бе­лым — а по­том схлоп­нул­ся в чёр­ную точ­ку. Как тело ста­ло чу­жим — тя­жё­лым, ват­ным, не моим.

Ноги по­до­гну­лись.

Я па­да­ла.

Но зем­ли не по­чув­ство­ва­ла.

Толь­ко пу­сто­ту — хо­лод­ную и вяз­кую, за­са­сы­ва­ю­щую, как тря­си­на. Она тя­ну­ла меня вниз, в са­мую глу­би­ну, где не было ни стра­ха, ни боли, ни па­мя­ти.

По­след­ним, что до­ле­те­ло сквозь гас­ну­щее со­зна­ние, стал за­пах.

Чу­жой пот. Рез­кий. Кис­лый.

И ржа­вый ме­талл.

А свер­ху, сквозь тол­щу воды, го­лос:

— Го­то­во. Та­щи­те её.

Хруст­ну­ла вет­ка под чьим-то са­по­гом.

И — смех.

Ко­рот­кий. До­воль­ный. Чу­жой.

А где-то вы­со­ко, над кро­на­ми, — сно­ва гу­де­ние.

Дрон ухо­дил. До­кла­ды­вать.

И ти­ши­на.

Глу­хая. Все­по­гло­ща­ю­щая.